Полная версия

Главная arrow Культурология arrow АНТРОПОЛОГИЯ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Социально-экономическая ситуация в современной российской деревне.

Сельский образ жизни, несмотря на все разнообразие локальных вариантов, характеризуется рядом общих черт [Прохоров, 2012]. Для жителей села характерна относительно тесная связь с природным окружением, более выраженная, по сравнению с горожанами, зависимость от природных условий. Соответственно, жилища и одежда, пища и транспортные средства, ритм повседневной жизни и его сезонные вариации, межличностные отношения — все элементы сельской жизни в большей или меньшей степени сохраняют черты приспособления к природной среде.

В наши дни российское село переживает активные трансформации, вызванные глубоким социальным и экономическим кризисом, охватившим сельское хозяйство страны в 1990-х гг. Условно переходный период (приблизительно с 1990 г. до сегодняшнего дня) можно разделить на два этапа: разрушение старой социально-экономической системы (основанной на советской модели колхозов и совхозов) и создание новой. Первый, наиболее болезненный этап проходил в 1990-х гг. и состоял в постепенном разрушении унаследованной с советских времен системы. В этот период проходила постепенная деградация российского села по основным социальным, экономическим и даже демографическим параметрам. Констатировалось резкое снижение уровня жизни населения и социальной защиты. В этих условиях распространение получили различные социальные болезни: воровство общественного имущества, пьянство. Большинство сельскохозяйственных организаций в 1990-е гг. были убыточны. Аграрная политика, по сути, не прослеживалась: селом не занимались ни бизнес, ни государство.

Однако в 2000-х гг. ситуация начала меняться. Наступал второй этап переходного периода: началось формирование новых организационнохозяйственных форм. Все большее внимание внутренних и внешних инвесторов привлекали сельские территории, расположенные в зоне комфортного земледелия [Visser О., 2012]. Администрации регионов и федеральное правительство искали новые формы организации сельскохозяйственного производства и источники инвестиций. Реализовывались две основные стратегии. Первая стратегия: разукрупнение бывших колхозов и совхозов, развитие малых форм сельскохозяйственного бизнеса (крестьянских и личных подсобных хозяйств и, прежде всего, фермерства). Вторая стратегия: дальнейшее укрупнение сельскохозяйственного бизнеса, создание агрофирм и агрохолдингов, в состав которых включались несколько бывших колхозов и совхозов. Эффективность агрохолдингов оказалась ниже, чем предполагалось [Visser, 2012], и некоторые из них со временем начали сворачивать свои программы.

В оценках эффективности стратегии, ориентированной на создание на селе слоя мелких собственников земли, производителей-фер- меров, полной ясности нет. Так, С. Вегрен говорит о «зарождающемся успехе» с точки зрения того, что существующие фермерские хозяйства добиваются хороших показателей экономической эффективности. Как отмечает Вегрен, сегодня фермерские хозяйства в России находятся в лучшем состоянии, чем когда-либо: фермерские хозяйства играют все большую роль в аграрной экономике, объемы произведенной продукции, площади используемых угодий растут высокими темпами [Wegren S. К., 2011]. С другой стороны, широкие слои сельского населения не активно использовали возможности по созданию и развитию частного фермерства. Из-за множества бюрократических препятствий подавляющее большинство крестьян не стали организовывать собственные фермерские хозяйства, хотя и получили земельный или имущественный пай в результате реструктуризации колхоза [Нефедова Т. Г., 2013]. Мотивация современных российских фермеров носит, прежде всего, вынужденный характер, и они, как правило, не ориентированы на инвестиции в развитие своего бизнеса и передачу его по наследству своим детям (что, в свою очередь, характерно для фермеров из развитых стран Запада).

В исследовании, проведенном в селах Белгородской области в 2014 г. при участии одного из авторов учебника, был выявлен «минималистский» характер экономических ожиданий сельчан и «традиционалистские» установки (смирение, дефицит ответственности, фатализм и желание жить, как все), причем это не случайные проявления индивидуальных представлений, а компоненты целостной этической системы, имеющей на селе широкий круг приверженцев.

На первый взгляд, ситуация, зафиксированная нами в селах Белогорья, напоминает ту, которая описывается историками в отношении рубежа XIX—XX вв. Большинство крестьян, как и 100 лет назад, работает для удовлетворения скромных нужд семьи, не стремится к накоплению и инвестициям, весь годовой доход потребляет. «В народной массе отсутствует стремление к сбережению, накоплению и расширению хозяйства, отсутствует и побуждение к труду, как только прекращается острая нужда. Поэтому у нас урожайные годы проходят не использованные, а неурожайные превращаются в голодовки»1.

Анализ трудовых ценностей и соответствующих им практик позволил Б. Н. Миронову обозначить сложившийся к концу XIX в. трудовой «этический кодекс» крестьянина как «этику праздности». Подсчитав количество рабочих и выходных дней русского крестьянина, петербургский историк отмечает: «Общее число рабочих дней в год в середине XIX в. близко к 140, нерабочих — к 225. Из последних праздников и воскресений — минимум 95, остальные 135 — неучтенные праздничные и послепраздничные дни, семейные события, болезни, общественные дела, поездки на ярмарку. Значительная часть рабочих дней пропадала из-за непогоды». Далее автор поясняет: «Для крестьян имело смысл не накопление собственности, богатства, а спокойная и праведная жизнь, которая одна только и могла обеспечить вечное спасение и добрую славу среди односельчан. В системе ценностей православного крестьянина праздник был важен и потому, что освобождал от бремени земных забот, делал человека свободным и равным другим». Следует, впрочем, особо подчеркнуть, что речь идет не о лени или неразвитости отдельно взятого крестьянина, а о системе моральных предписаний — об идеальной модели «нравственной жизни», сложившейся в российской деревне. Как отмечалось в «Заключении Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности» 1902 г., крестьянин, «в тех случаях, когда, по его понятиям, он должен и может работать, работает до изнеможения, не покладая рук»[1] [2].

Обращение к исследованиям историков позволяет заключить, что, как и в любом «традиционном» обществе, в русской деревне значительная часть времени тратилась на поддержание соседских отношений, солидарности и кооперации, на религиозную жизнь и выполнение общинных обязанностей. Подобные трудозатраты гарантировали и физическое выживание индивида, и ощущение «праведности» жизни, и субъективное благополучие.

В современном селе наблюдаются проявления той же «традиционной» трудовой этики: работа только по понуждению голода и холода, мечты о найме на жалованье (стабильное и, желательно, высокое, но «стабильность» приоритетна), о сокращении рабочего дня и увеличении числа выходных. Можно ли сослаться на «общинные» и «моральные» основания при объяснении формального воспроизводства «традиционной» трудовой этики в современной деревне? Отчасти. Нравственная составляющая трудовой активности, безусловно, отчетливо осознается современным крестьянином. В случае, если «нижняя» граница активности, направленной на «выживание», не достигается — индивид осуждается сообществом как потенциальный иждивенец, забота о выживании которого ложится на плечи других (престарелых родителей или односельчан, у которых неработающий и пьющий может украсть что-то из запасов). В случае же, если превышается «верхняя» граница — индивид осуждается сообществом как ориентированный на достижение личного благополучия, которое видится несовместимым с благополучием группы, групповой солидарностью. Допустимый, с точки зрения общественной морали, «диапазон» трудовой активности оказывается довольно узким — работать следует для того, чтобы «выжить».

Иные трудовые установки демонстрируют современные фермеры, число которых, как говорилось, невелико. Исходным посылом принятия «нетрадиционных» форм хозяйствования стала та же «необходимость». Мотивами, поддерживающими предпринимательскую деятельность, становятся склонность и готовность к риску, стремление к самостоятельности, гордость за собственный успех (устойчивость предприятия и конкурентоспособность продукции) — чувство эффективности собственной деятельности. Роль последнего из указанных факторов оказывается наиболее существенной, для более детального ее анализа полезным представляется обращение к концепции самоэффективности [Bandura А., 1986]. В соответствии с концепцией А. Бандуры, уверенность человека в собственных способностях задействовать когнитивные, мотивационные и поведенческие ресурсы, необходимые для действия в конкретной ситуации, определяет, будет ли актуализировано поведение, направленное на противостояние трудностям и преодоление препятствий, сколько усилий будет затрачено, и насколько долго выбранное поведение будет поддерживаться перед лицом препятствий.

Для объяснения выбора менее конструктивных форм экономической активности концепт самоэффективности также оказывается весьма полезным. Низкая самоэффективность препятствует выработке эффективных стратегий «совладения» с неблагоприятными условиями, умения справляться со стрессом. Таким образом, низкая самоэффективность опосредует связь между негативным опытом и последующей низкой экономической активностью [Lillbacka R., 2006].

Итак, в поиске ответа на вопрос «Почему столь незначительное число сельских жителей проявляет экономическую самостоятельность?» нельзя ограничиться указанием на сдерживающее влияние групповой морали, которая предписывает ориентацию на единообразие, как залог сплоченности. Скорее, опыт неудач, снижая чувство самоэффективности, приводит к подавленности, а поскольку эти чувства на селе носят массовый характер, группа стремится восстановить утраченное равновесие и порождает ту «моральную интерпретацию» экономической пассивности, которая так напоминает «традиционалистскую» «этику праздности». Таким образом, в ситуации начала XXI в. «этика праздности» оказывается не причиной распространения низкоэффективных форм хозяйствования, как сто лет назад, а следствием потери контроля, своего рода интерпретацией жителями села череды неудач в экономической деятельности.

  • [1] См.: Заключение Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г. Цит. по: Миронов Б. Н. Отношение к труду в дореволюционной России,2001. URL: https://refdb.ru/look/1800125.html (дата обращения: 03.09.2017).
  • [2] См.: Там же.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>