Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ XVIII — НАЧАЛА XX ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Новые герои в литературе XVII в.

Самым гуманистическим произведением русского XVII века называют «Повесть о Горе-Злосчастии». Ее главный герой — самый невзрачный и самый непутевый человек.

В «Повести» уживаются и традиционность подачи земной судьбы как предопределенной свыше (автор начинает повествование «от Адама и Евы»), и право человека на попытку изменить свою судьбу. Как уже отмечалось, для средневековой культуры конфликт между личностью и судьбой не характерен, ибо все, что происходит с человеком, — исполнение Божественного провидения. В этой повести новое мироощущение и новое представление о судьбе как судьбе индивидуальной.

Скорее всего его автор берет достоверный сюжет из жизни. Время кризиса и начавшихся реформ не могло быть благополучным для человека богатого или бедного. Но перед нами не бедный человек, а просто неудачник:

Молодец был в то время се мал и глуп, не в полном разуме и не совершен разумом: своему отцу стыдно покоритися и матери поклонитися, а хотел жити, как ему любо.

Уйдя от родителей, молодец пытается сам распорядиться своей судьбой, вот только советчик у него плохой. В результате молодец оказывается в кабаке, а потом и на улице без одежды и денег. Обыкновенная житейская ситуация, над которой можно посмеяться и осудить незадачливого героя. Но автор так не поступает, и это самое поразительное.

Рассказывая о злоключениях безымянного героя, честь которого, «яко река текла», автор не осуждает его, а сочувствует его попыткам изменить судьбу. Сочувствие греховному человеку прежде было невозможно. Его следовало обличать и поучать.

Автор дает возможность своему герою исправить жизнь, снова нажить богатство и даже завести семью, но Горе уже тут как тут со своими советами. И снова молодец подвергается испытаниям. Он пытается избавиться от Горя, но оно неотступно следует за ним, учит его «богато жить: убити и ограбить, чтобы молодца за то повесили». События нарастают с поразительной быстротой, они приобретают фантастические формы и доводят молодца до нищеты и отчаяния:

Ахти мне, Злосчастие горинское! до беды меня, молотца, домыкало: уморило меня, молотца, смертью голодною — уже три дни мне были нерадошны; не едал я, молодец, ни полукуска хлеба!

Ино кинусь я, молодец, в быстру реку — полощь мое тело, быстра река, ино ешьте, рыбы, мое тело белое!

Все уроки жизни, полученные неудачливым героем от Горя, автор переживает как собственные. Он глубоко ему сочувствует и потому с нескрываемой радостью говорит о завершении страданий своего молодца. Повесть заканчивается по всем правилам средневековой традиции: герой находит утешение в монастыре.

Несмотря на традиционное завершение биографии героя, это уже литература нового типа. В средневековой литературе личность не выступает против той среды, к которой принадлежит, не протестует против судьбы, ибо она выражение промысла Божьего. В литературе XVII в. иное отношение к своей судьбе — как к результату собственных поступков. Главный конфликт «Повести о Горе- Злосчастии» — в праве выбора человека между «страстью и разумом» (Д.С. Лихачев). Так начинается рационализация его сознания, автономизация личности.

Авторская позиция демонстрировала новаторское отношение к действительности и выход из средневековой нормы в трактовке человека. «Повесть о Горе-Злосчастии» означала шаг литературы в реальный мир человека, живой интерес к его индивидуальности. И в этом смысле открытия, представленные «некнижной» литературой XVII в., были намного значительнее, чем показалось современникам.

Новый герой и новые темы появляются в «житиях», преобразуя их как средневековый литературный жанр. Житийная литература XVII в. становилась больше похожей на биографическое повествование. Идеализация оставалась в житиях святых, но и в них все больше проникают новые явления, которые присутствуют в литературе. В результате образ святого конкретизируется, он «окружается» историческими и бытовыми подробностями. Поэтому, как полагал Д.С. Лихачев, новая житийная литература чаще называется повестями: «Повесть о Марфе и Марии», «Повесть об Улиании Осорьиной».

Во второй половине XVII в. блистательной демонстрацией предельной индивидуализации в литературе этого рода стала автобиография протопопа Аввакума, идейного вождя старообрядчества, — «Житие протопопа Аввакума». Автор подробно и увлекательно излагает историю своей жизни, в самом деле удивительную и трагичную. Поднявшись из рядовых священников до соратника всемогущего патриарха Никона, протопоп Аввакум затем стал его неистовым обличителем, за что провел большую часть своей жизни в тюрьмах и в ссылках. Стойкость убеждений и строптивость характера привела его к открытой конфронтации с царем Алексеем Михайловичем и официальной церковью.

Большинство произведений Аввакума было написано в Пусто- зерске, в земляной тюрьме, где он провел по воле царя и церкви последние 15 лет. В это время уже было ясно, что его жизнь закончится мученически. Перед лицом неизбежности Аввакум не лукавит и не хитрит. Он правдив и искренен. После него осталось свыше 50 сочинений различного жанра. «Житие» — самое известное из них. Но и другие заслуживают внимания, поскольку являются документами эпохи.

Форма средневековою «жития» использована Аввакумом для описания собственной жизни, прославления собственной личности, что было бы сочтено страшным грехом в недалеком прошлом. Но его жизнь действительно заслуживала того, чтобы быть изложенной. Фигура мятежного протопопа была знаковой для своего времени.

Написанная Аввакумом автобиография демонстрировала рождение нового литературного языка. «Житие» изобиловало контрастным соседством церковного, высокопарного языка и живого разговорного просторечия. Книжный язык XVI в. и простецкий тон, даже брань, присутствуют рядом. «Просторечие» Аввакума предвосхитило эпоху Петра. Мятежный протопоп оказался большим новатором, чем кто-либо из авторов XVII в. Он сделал простоту языка важнейшим принципом своего творчества. В «Обращении к «чтущим» и «слышащим» и похвале «русскому природному языку», своеобразном послесловии к «Житию», он дает такое обоснование своей позиции: «Аще что речено просто, и вы, Господа ради, чтущи и слышащи, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русский природный язык». Эта похвала русскому языку в рамках религиозного сознания невольно вводила новую систему гуманистических ценностей. Все народы Европы, и в первую очередь Италия, начинали ренессансное время с утверждения национального языка как языка нового культурного времени.

Меткая, по самой природе своей реалистическая, русская по всему своему складу, пересыпанная поговорками и пословицами, иногда грубоватая, но всегда предельно выразительная и живописная речь Аввакума стала уникальным явлением русской литературы XVII в. Аввакум действительно писал, как говорил и думал. И весь событийный ряд изобилует подробностями и деталями бытового характера, придавая рассуждениям характер «домашней» беседы. Это дает автору возможность, рассуждая о высоких материях, делать их понятными тому, с кем он беседует. Но не только этим уникально его творчество.

Защищая старую веру, Аввакум обнаруживает качества человека нового времени. Его бунт — бунт личности, которая не признает неоспоримого прежде права на исключительность за царем. «Видишь ли, самодержавие. Ты владеешь на свободе одною русскою землею, а мне сын Божий покорил за темничное сидение небо и землю», — насмешливо замечает мятежный протопоп в одном из своих посланий царю Алексею Михайловичу. Еще при жизни царя Аввакум угрожал ему вечной мукой. В истории про нечестивого царя Максисиана, подразумевая под этим именем Алексея Михайловича, он писал: «Бедной, бедной, безумное ца- ришко! Что ты с собою зделал?.. Ну, сквозь землю пропадай. Полно християн-тех мучить!»

В «Житии» Аввакума нет непрерывности, свойственной летописанию, нет замкнутости, характерной для исторических песен и былин. Автор переживает двадцатилетнюю историю своей борьбы, возвышения и падения, гонений и мучений. Он смотрит на все эти события без злобы и ненависти, стараясь вместе с тем искренне показать, почему все произошло так, а не иначе.

Начинается «Житие» вполне традиционно — с рождения, детства, с рассказа о родителях. Но затем автор довольно быстро переходит к главному: он детально повествует о своем пути к святости и борьбе с «никотианством». «Настоящее, — замечает Д.С. Лихачев, — вершит в «Житии» Аввакума суд над прошлым». Эта точка зрения на прошлое из настоящего — личное открытие мятежного протопопа, и он предается ей «с каким-то особенным восторгом, перебирая и пересматривая все события своей жизни, гиперболизируя их смысл и оценки, предельно заостряя суждения».

Чаше всего Аввакум и вовсе не описывает события, заменяя их эмоциональными рассуждениями по поводу больного для себя вопроса — «никонианства». Он не ищет аргументов против «никониан», а сразу отвергает все возможные доводы и возражения: «До Никона отступника в нашей России у благочестивых царей и князей все было православие чисто и непорочно, и церковь немятежна. Никон — волък с дьяволом предали трема перъсты креститься...»

Страстная исповедь—проповедь Аввакума перемежается с описаниями чисто личных обстоятельств, бытовыми подробностями тяжкой жизни его и его близких. Но в главном «Житие» остается уникальным проповедническим материалом. Довольно часто само изложение всех событий в нем выстроено с целью убеждения и в расчете на сочувствие слушателей. Почти каждый жизненный эпизод заключается общим рассуждением, «моралью»: «Так-то Господь гордым противится, смиренным же дает благодать», «Богу все надобно: и скотинка и птичка во славу его». И завершается «Житие» смиренной просьбой о прощении, которая выглядит больше как призыв к тому, чтобы помнили о его проповедях: «Простите же и молитесь о мне, а я о вас должен, чтущих и слушающих. Болши того жить не умею: а что зделаю я, то людям и сказываю; пускай Богу молятся о мне! В день века вси жо там познают сделанная мною — или благая или злая».

Таким образом, несмотря на приверженность к «старине», протопоп Аввакум предстает как провозвестник личности нового времени. Древняя инстинктивная святость, разлитая в народе, превращается в конкретное, предельно личностное переживание.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>