Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ XVIII — НАЧАЛА XX ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Борьба литературной критики за учительную роль литературы.

При отсутствии общественной трибуны для обсуждения вопросов национального самосознания, в условиях закрытости политической жизни 30—50-х г. литература стала единственно возможной трибуной для формулирования национальной идеи. В этой «литературности* состояла еще одна особенность русской духовной жизни в XIX в. В других странах становление национального интеллектуализма проходило на основе выделения в качестве ведущей какой-либо одной сферы культуры. Так, во Франции в XVIII в. решающее воздействие на национальное сознание оказала общественно-политическая мысль (Руссо, Вольтер, Гельвеций, Дидро, Монтескье и др.), в первой половине XIX в. формировался немецкий интеллектуализм при ведущей роли философии (Шеллинг, Гегель и др.).

Русские люди постигали «вечные* вопросы философии и злободневные проблемы реальной жизни через художественную литературу. Вот почему русская философия так образна, сюжетна, а общественная мысль эмоциональна и мо- ралистична. Русское сознание свободно включает в себя литературные типы

Печорина, Онегина, Чичикова, Обломова, Раскольникова как реальных героев истории. Один из ученых начала XX в. Д.Н. Овсянико-Куликовский даже написал трехтомный труд «История русской интеллигенции» исключительно на основе литературных произведений. Поразительный факт, немыслимый в любой европейской науке.

В 40—60-х гг. XIX в. в толстых журналах, которыми зачитывалась «публика*, царили литературно-критические статьи В.Г. Белинского, Н.А. Добролюбова и Д.И. Писарева. Критика вышла за рамки чисто литературоведческих задач и встала в ряд общей дискуссии по судьбоносным проблемам русской идеи. Она не только стала частью интеллектуальной жизни, но и задавала тон непримиримости к оппонентам, требовала от русской словесности такого же непримиримого и обличительного тона по отношению к жизни. Литературные критики взяли за обыкновение самолично решать, что «нужно* и «полезно* в литературе, что в ней «правильно*, а что нет. Отношения между словесностью и журнальной критикой приняли такой характер, который дал основания одному из исследователей этой проблемы говорить о «борьбе литературной критики с литературой* (И.В. Кондаков).

Образец такой репрессивной критики — письмо Белинского к Гоголю по поводу его «Выбранных мест из переписки с друзьями* 1848 г. В.Г. Белинский определяет взгляд на писательство как на род общественного «служения*, где литератор не имеет права «предать* пошедшую за ним публику, нс может изменить свои взгляды, ибо это измена общественному делу. Критик осуждает Н.В. Гоголя не от себя лично, а от имени «истины», «русского общества* и России, присваивая себе исключительные права «голоса нации* и «голоса народа*.

Таким образом, к середине века сформировались эстетические и мировоззренческие предпосылки новой модели культуры, где в отличие от дворянской культуры классицизма главной силой выступила русская интеллигенции со своим пониманием эстетических задач и доминантой новой культурной модели, которую можно назвать литературоцентризмом.

Усилиями литературной критики русская литература, вобрав в себя не только собственно искусство слова, но философскую и историческую мысль, выступила в качестве «совести нации*. Литературу этого периода можно рассматривать как самодостаточную модель русской культуры. '

К середине XIX в. литература в России обрела такой общественный авторитет и идейно-психологическую мощь воздействия на умы, как нигде и никогда в мире. Не только философская мысль, но вся русская культура на несколько десятилетий оказалась в литературно-критической одежде. Литература не только заместила философию, образование, нравстветшость, но стала диктовать правила архитектуре, живописи, музыке, требовать от них такой же «общественной пользы».

Поскольку государственная цензура преследовала интеллигентское инакомыслие, в русском сознании особую значимость получило понятие «слово*. За умное, точное, вовремя и смело сказанное слово можно было поплатиться карьерой, свободой, а то и жизнью. В сознании интеллигенции, словно у шекспировского Гамлета, постоянно совмещались, сливались эти два понятия: «слово* и «дело», приобретая равновеликую значимость. Оба понятия связывались и измерялись нравственными категориями, т. с. должны были служить правде и справедливости.

Влияние чаадаевского письма перешагнуло гратщы философии. Как впоследствии литература питала русскую мысль, так вначале философия дала духовный заряд отечественной литературе, синтезировав философское и художественное начало. Начиная с Н.В. Гоголя литература взяла на себя задачу формирования облика всей культуры.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>