Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ XVIII — НАЧАЛА XX ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

«Сюжет человеческой души» и «закон страдания» Достоевского в культуре Серебряного века.

Пристальное внимание к психологическим нюансам, попытка разгадать механизмы человеческой души по-настоящему начались в русской культуре с Ф.М. Достоевского. Отойдя от трудов во имя «общественной пользы», писатель обратился к человеку и задал вопрос: «Что есть счастье?» В рамках рационализма такой вопрос ответа не имеет.

Роман Ф.М. Достоевского «Записки из подполья» (1864) — это, по существу, памфлет на самый «общественный» роман русской литературы «Что делать?». После «Записок» подобный роман стал более невозможен, поверженный одним язвительным вопросом по поводу «общечеловеческого счастья»: «Свету ли провалиться или мне чаю не пить?»

В «Записках из подполья» Достоевский противопоставляет два ощущения мира. С одной стороны, непреложность объективных законов природы, когда все кричат, что «дважды два — четыре», а стена и есть стена и «восставать нельзя» и «принимай их как есть, нечего морщиться». Но душа и чувства живут в ином мире и по иной логике. И аргументы у нее свои: «Господи боже, да какое мне дело до ваших законов природы и арифметики, когда... мне эти... дважды два четыре не нравятся... я не пробью стену лбом, но я и не примирюсь с ней... только потому что она — закон... Закон — то, что болит».

Ф.М. Достоевский словно довел до конца смутные догадки в русской литературе предшествующего периода о том, что мотивация человеческого поведения редко укладывается в границы логики и очевидной выгоды. Его не удивляет это странное свойство человеческой души: в пафосе иррациональности человеческого выбора и состоит его «закон страдания». «И почему вы так твердо, так торжественно уверены, что только одно нормальное и положительное... только одно благоденствие человеку выгодно? Не ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть, человек любит не одно благоденствие?.. Может быть, страдание-то ему ровно настолько же и выгодно, как благоденствие? А человек иногда ужасно любит страдание, до страсти, и это факт».

Психология человеческого страдания исследована Достоевским до мистически парадоксальных глубин. В романе «Униженные и оскорбленные» князь цинично объясняет, почему он не вернул денег обманутой и обобранной им женщине: «Нельзя отнять у нее наслаждение быть несчастной вполне из-за меня и проклинать меня за это всю свою жизнь... есть какое-то высшее упоение сознавать себя вполне правым, великодушным и иметь полное право назвать своего обидчика подлецом. Это упоение злобы встречается у шиллеровских натур... Я бы не хотел лишить ее этого счастья и не отослал ей денег». Что же тогда человеческое великодушие, как не эгоизм души?

В поздних романах Достоевский переносит авторское внимание с обстоятельств жизни на обстоятельства души. Он решает вечный вопрос о диапазоне человеческой нравственности: «Но если Бога нет, то все дозволено?» Ведь Раскольников доходит до границы человеческого — убийства. Никто в русской литературе так страшно и мощно не повторил в художественном образе библейское «Не убий».

Мистический характер пророчеств Достоевского соединял глубочайший и подлинный реализм со сверхъестественной точностью ощущений. Он объяснял то, что в принципе не поддается объяснению. Главный нравственный закон Ф.М. Достоевского, который стал одним из основ нового мира художественных образов, — это закон страдания, который сопровождает человека всю жизнь. В созвучии с православными установками страдание понималось как путь духовного очищения. Вспомните образ Алеши Карамазова, который именно в страдании совершил своего рода «восхождение души».

В романах Достоевского главные события происходят не во внешних обстоятельствах жизни героя, а в глубинах его души. Человек погружен в свою «мыслеидею» и реагирует на внешние события исходя из своего душевного состояния. Его герои непрерывно думают, рассуждают. Мысль воспринимается как движение жизни. В романе «Преступление и наказание» Настасья спрашивает у Раскольникова:

  • — Что ты делаешь?
  • — Работу.
  • — Какую работу?
  • — Думаю...

Даже описание мыслей заставляет воспринимать их как живое существо, враждебное человеку: она его «мучила», «преследовала», «терзала», «уязвляла», а он ее «прогонял», «отталкивал». Мысли «крутились, как вихрь», «как хаос», «целый вихрь мыслей» и т. п.

Обращением к иррациональному миру души Ф.М. Достоевский изменил и назначение писателя в русской духовной жизни. Теперь это не учитель и судья, но пророк. Функцию пророчества выдает и литературная техника Достоевского. Как известно, у него почти не было черновиков, он редко правил уже написанное, зато много уделял времени «обдумыванию» своих романов. У него попадаются такие страницы (в «Подростке», «Бесах» или «Записках из подполья»), что им впору было звучать в палате для душевнобольных. Наибольшей красоты и выразительности его литературный стиль достигает в монологах-излияниях героев.

Роль Ф.М. Достоевского-пророка была востребована русской культурой уже после смерти писателя. Как считал В.В. Розанов, «среди пара и электричества, около граммофонов, милитаризма и банков счастливая судьба дала в лице Достоевского русскому народу кусочек «священной литературы», дала новую «сивиллову книгу», своего рода «священное слово».

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>