Логика социальных наук

После разочарования как в теоретической, так и в формальной социологии, сегодня господствует склонность к признанию примата социологии эмпирической. Свою роль играет при этом, конечно, ее непосредственно

Источник: Der Positivismusstrcit in der deutschen Soziologie / Adorno T., Albert H., Dahrendorf R. u. a. Neuwied; Berlin: Luchterhand Verlag, 1970. S. 84—92,99—101. Пер. с нем. В. Ионина.

практическая применимость, ее родство с любым управлением. Но реакция на утверждения об обществе сверху — будь они произвольны, будь они пусты — законна. Все-таки первенство эмпирическим методам совершенно не подобает. На то, что кроме них имеются и другие: простое наличие дисциплин и способов мышления, их еще не оправдывает. Но их границы предписываются им предметом. Эмпирические методы, сила притягательности которых в претензии на их объективность, предпочитают парадоксальным образом субъективное (что объясняется их происхождением из исследований рынка) за исключением статистических данных типа цензовых, таких, как пол, возраст, гражданское состояние личности, доход, образование, и сходным образом мнения, ориентацию, способы поведения субъектов. Их специфичность оправдала себя до сих пор лишь в этой сфере. Как инвентарную опись так называемых объективных фактов их трудно было бы отличить от донаучной информации, предназначенной для административных целей.

В целом объективность эмпирических социальных исследований — один из методов, но не объективность исследованного. Из статистической обработки данных о более или менее многочисленных отдельных лицах выводятся свидетельства, которые генерализуемы согласно исчислению вероятностей и независимы от индивидуальных колебаний. Но полученные средние величины, будь даже их действенность объективна, остаются все же в своем большинстве объективными высказываниями о субъектах, о том, как субъекты видят себя и реальность. Общественную объективность — совокупность отношений, институтов, сил, внутри которых действуют люди, — эмпирические методы (будь то опросные листы, интервью или любые возможные варианты их комбинирования и дополнения) игнорируют, учитывая ее в лучшем случае как побочное явление. Виноваты в том не только заинтересованные заказчики, которые сознательно или неосознанно препятствуют прояснению этих отношений и в Америке осуществляют контроль уже при распределении исследовательских проектов — к примеру, через средства массовой информации — над тем, чтобы устанавливались лишь реакции в пределах господствующей “commercial system”, но не анализировались структуры и внутренние связи самой этой системы. Много более на это объективно ориентированы уже сами эмпирические средства, более или менее нормированные опросы многих отдельных лиц и их статистическая обработка; заранее распространенные и, тем самым, предрешенные мнения имеют тенденцию к тому, чтобы быть признанными в качестве источника оценки самого дела. Конечно, в этих мнениях отражается также и объективность, но, очевидно, не полностью и в многократно искаженном виде. Во всяком случае в сравнении с теми объективностями, как показывает беглый взгляд на функционирование работающих по своим профессиям, вес субъективных методов, ориентации и способов поведения вторичен.

Как бы позитивистски ни подавались методы, но в основе их лежит выведенное из правил демократического выбора и чересчур бездумно обобщаемое представление, что совокупность сознательного и бессознательного содержимых человека, образующих статистический универсум, имеет безоговорочно ключевой характер для общественного процесса. Несмотря на их конкретизацию или ради нее методы не проникают через конкретизацию дела, давления в особенности экономической объективности. Все мнения считаются ими виртуально равными, и такие элементарные расхождения, как различный вес мнений соответственно общественной власти, они охватывают лишь путем дополнительных уточнений, к примеру, через отбор ключевых групп. Вторичное становится первичным.

Такие подвижки внутри метода, однако, не индефферентны по отношению к исследуемому. При всей антипатии эмпирической социологии к распространившейся одновременно с нею философской антропологии она разделяет с последней такую направленность взгляда, как будто дело идет сейчас и здесь уже о человеке, вместо того, чтобы определить сегодня обобществленных людей как момент общественной тотальности — премуще- ствснно как се объект. Вещественность метода, его врожденное стремление закрепить факты переносится на его предмет, а именно выясняемые субъективные факты, таким образом, как будто это вещи в себе, а нс, напротив, овеществленные. Метод грозит как фетишизировать свой предмет, так и, со своей стороны, сам выродиться в фетиш. Недаром в дискуссиях эмпирических социальных исследований вопросы метода перевешивают содержательные вопросы. И с полным правом, что следует из логики обсуждаемых научных методов.

На место достоинства исследуемых предметов вступает как критерий объективность получаемых посредством метода данных, и в эмпирической научной работе выбор предметов исследования и подход к исследованию ориентированы если не по практически-административным пожеланиям, то много более по наличным и должествующим развиваться дальше методам, чем по существу исследования. Отсюда и следует несомненная маловажность столь многих эмпирических исследований.

Обшеупотребимый в эмпирической технике метод операционального или инструментального определения, который, например, такую категорию, как “консерватизм”, определяет через известные числовые величины ответов на вопросы в пределах выборки, санкционирует примат метода над предметом, наконец, произвол научного мероприятия. Выражается претензия на то, чтобы изучить предмет при помощи инструмента исследования, который собственной формулировкой принимает решение относительно того, что является предметом — просто круг. Жест научной добросовестности, состоящий в том, чтобы избегать работы с иными понятиями, кроме как с четкими и ясными, становится предлогом к тому, чтобы поставить самодостаточную исследовательскую работу впереди исследуемого. С высокомерием необразованности забываются возражения большой философии против практики де- финирования, то, что она изгоняла как остатки схоластики, нерефлектирующими конкретными науками протаскивается под именем научной точности. Как только происходит экстраполяция от инструментально определенных понятий к формально принятым, исследование оказывается виновным в той самой нечистоплотности, которую оно хотело искоренить при посредстве своих дефиниций.

Именно в этом причина того, что естественно-научная модель не может быть прямо и неграниченно перенесена на общество. Но не так, как того хочет идеология и как это рационализирует реакционное сопротивление новой технике в Германии, поскольку достоинство человека, над уничтожением которого прилежно трудится человечество, было бы избавлено от методов, которые рассматривают его как часть природы. Человечество совершает преступление скорее тогда, когда его претензия на господство вытесняет память его природного естества и тем самым закрепляется слепая самобытность, чем когда людям напоминают об их природности.

“Социология — это не гуманитарная наука”. Поскольку окостенение общества постоянно понижает человека до объекта и превращает его состояние во “вторую природу”, методы, которые именно это изобличают, не являются кощунством. Несвобода методов служит свободе, бессловесно свидетельствуя о господствующей несвободе. Свирепый тон и рафинированные защитные жесты, которые вызвали исследования Кинси, — самый сильный аргумент в пользу Кинси. Там, где люди под давлением отношений на деле низводятся до “реакции рептилий” как потребители по принуждению продукции средств массовой информации и других регламентированных радостей, там изучение общественного мнения, которое возмущает обессиленный гуманизм, лучше им подходит, чем, например, “понимающая” социология.

Поскольку субстрат понимания — однонаправленное и осмысленное человеческое поведение — уже у самих субъектов заменен простым реагированием. Одновременно атомистичная и поднимающаяся в своей классификации от атомов к общему социальная наука — зеркало Медузы одновременно и атомизированного, и организованного согласно абстрактным классификационным понятиям управления общества. Но это adacquatio rci atque cogitationis нуждается еще в саморефлексии, чтобы стать действительным. Его право единственно критическое.

В тот момент, когда состояние, которое методы исследования одновременно охватывают и выражают, гипостазируется как имманентный разум науки вместо того, чтобы сделать его предметом осмысления, оказывается вольная или невольная поддержка его увековечиванию. Тогда эмпирические социальные исследования ошибочно принимают эпифеномен — то, что из нас сделал мир, — за сам предмет. В их применении скрывается предпосылка, которая должна была бы дедуцироваться не из требований метода, а из состояния общества — т.е. исторически. Вещественный метод постулирует овеществленное сознание лиц, с которыми он экспериментирует. Когда в опросном листе задаются вопросы относительно музыкальных вкусов и представляется выбор между категориями “классическая” и “популярная”, то за этим стоит оправданная уверенность в том, что исследуемая публика слушает музыку согласно этим категориям таким образом, как при включении радио не осмысляя, автоматически воспринимаешь, попал ли на программу шлягеров, на предположительно серьезную музыку или на музыкальное сопровождение религиозной церемонии. Но пока не охватываются также и общественные условия таких форм реагирования, правильные данные остаются дезориентирующими, они внушают представление, что разделение музыкального опыта на “классическое” и “популярное” было бы, так сказать, естественно. Общественно значимый вопрос начинается именно с этого разделения, с его увековечивания в форме само собой разумеющегося, и с необходимостью ведет к вопросу, не затрагивает ли восприятие музыки, независимо от ее вида, самым чувствительным образом спонтанный опыт воспринимающего.

Только лишь понимание генезиса обнаруживаемых форм реагирования и их отношения к сознанию набравшего опыт позволили бы расшифровать регистрируемый феномен. Но согласно господствующим эмпирическим приемам вопрос об объективном смысле звучащего произведения искусства был бы отброшен, от его смысла отделались бы как от чисто субъективной проекции слушателей, а само произведение было бы деквалифицировано до голого “раздражителя” в росписи психологического эксперимента. Там самым они заранее отрезали бы возможность превращения в тему исследования отношения масс к навязываемым им культурной индустрией товарам, сами эти товары были бы определены, наконец, через реакцию масс, чье отношение к ним стало бы предметом дискуссии.

Выйти за пределы изолированного исследования сегодня тем более необходимо, поскольку при растущем охвате населения средствами коммуникации преформирование его сознания нарастает настолько, что едва ли остается более свободный промежуток, который позволил бы заметить это преформирование. Еще социолог-позитивист Дюркгейм, который вместе с social research отклонял “понимание”, с полным на то основанием соединил законы статистики, которым следовал и сам, с contrainte sociale, поскольку увидел в нем критерий всеобщей общественной законности. Современные социальные исследования отрицают эту связь, но при этом также с конкретными общественными структурными целями (приносят в жертву) свою генерализацию.

Однако, если такие перспективы — например, в виде задачи организовать однажды специальное исследование — отодвигаются, научное отражение остается на деле простым удвоением, овеществленной апперцепцией вещественного, искажает объект именно через удвоение, путем колдовства превращает опосредуемое в непосредственное. Для корректировки недостаточно и того, чтобы, как хотел Дюркгейм, просто дескритивно различать “область множественного числа” и “область единственного числа”. Соотношение двух областей нельзя было бы ни показать, ни даже обосновать теоретически. Противоречие количественного и качественного анализа неабсолютно. Кто определяет количественные величины, тот должен, как известно, не учитывать качественные различия элементов; и всякое отдельное общественное проявление несет в себе общие определения, на которые распространяется количественная генерализация. Ее собственные категории всегда имеют качественный характер. Метод, который тому не соответствует и отбрасывает качественный анализ как несовместимый с “областью множественного числа”, причиняет насилие тому, что он должен исследовать.

Общество едино также и там, куда сегодня еще не добралась большая общественная власть, “недоразвитые” и “развившиеся” в направлении рациональности и унификации сферы функционально взаимозависимы.

Социология, которая не учитывает этого и отказывается от плюрализма методов, оправдываясь такими скудными и недостаточными понятиями, как индукция и дедукция, поддерживает то, что есть, в своем чрезмерном рвении сказать, что есть. Она становится идеологией в строгом смысле, необходимой видимостью. Видимостью потому, что множественность методов не достигает единства предмета и скрывает его за так называемыми факторами, на которые она расчленяет его ради удобства. Необходимой же потому, что сам предмет — общество — ничего не боится так, как быть названным по имени, и поэтому невольно содействует только такому познанию самого себя (и терпит его), какое его не затрагивает.

Парные понятия индукция и дедукция — это сциентистская замена диалектики. Но как обязательная общественная теория должна быть напитана материалом, так и факты, которые перерабатываются, в силу процесса, который они охватывают, должны быть прозрачны применительно ко всему общественному целому. Если вместо этого метод срабатывается в factum brutum, то в него не внесешь света и задним числом.

В жестком противопоставлении и дополнении формальной социологии и слепого установления фактов исчезает отношение общего и особенного, в котором жизнь общества, а потому оно единственный достойный человека объект для социологии. Но если задним числом сложить вместе разделенное, то из-за ступенчатого движения метода вещественное отношение останется поставленным на голову. Это не случайно в силу рвения, с которым качественным данным снова придаются количественные характеристики. Наука хочет избавиться посредством одноголосной системы от напряжения между общим и особенным в том мире, единство которого в разноголосице.

В этой разноголосице причина того, что предмет социологии — общество и его феномены — не обладает того рода гомогенностью, на которую может рассчитывать так называемая классическая естественная наука. В социологии нельзя двигаться от частных констатаций через общественные обстоятельства к общепринятому, будь оно даже ограничено, в такой мере, в какой было привычным судить по наблюдениям над свойствами одного куска свинца о свойствах всего свинца. Всеобщность социально-научных законов — это вообще не всеобщность охвата, в который встраиваются отдельные детали, но затрагивает постоянно и в существенных моментах отношения общего и особенного в его исторической конкретике. Это дает негативное свидетельство негомогенности состояния общества — “анархии” всей предшествующей истории, так же как и позитивное свидетельство момента спонтанности, который не улавливается законом больших чисел. Тот, кто отрывает мир людей от относительной упорядоченности и неизменности предмета математических естественных наук, по крайней мере “макросферы”, тот не преображает его.

Центральным является антагонистический характер общества, и он устраняется простой генерализацией. В объяснении нуждается скорее гомогенность, подчиняющая человеческое поведение закону больших чисел, чем ее отсутствие. Применимость этого закона противоречит principium individuationis, тому обстоятельству (через которое несмотря на все не так просто перепрыгнуть), что люди не просто видовые существа. Их образ поведения опосредован их разумом. Последний хотя и содержит в себе момент общего, который очень хорошо повторяется в статистической общности, но одновременно он специфицируется интересами конкретных лиц, которые в буржуазном обществе расходятся и в тенденции при всем их единообразии противоположны, уж не говоря о принудительно воспроизводимой обществом иррациональности индивидов. Только единство принципа индивидуалистического общества приводит рассеянные интересы индивидов к единой формуле их “мнения”.

Распространенные сегодня речи о социальном атоме хотя и справедливы применительно к бессилию отдельного человека перед тотальным, но относительно естественнонаучного определения атома остаются чисто метафоричными. Равенство мелких социальных единиц — индивидов — даже с телевизионного экрана не может подаваться так определенно, как обстоит дело в физико-химической материи. Но эмпирические социальные исследования действуют так, как будто они восприняли идею социального атома буквально. То, что она в известной мере пробивается, позволяет критически высказаться об обществе.

Всеобщая законность, которая деквалифицирует статистические элементы, свидетельствует, что общее и особенное не примирены, что именно в индивидуалистическом обществе индивид слепо подчинен общему, даже деквалифицирован. Однажды это обозначила речь об общественной “характерной маске”, современный эмпиризм об этом забыл. Общность социального реагирования — это, в основном, общность социального давления. Эмпирические социальные исследования могут так высокомерно ставить себя в концепции области множественного числа выше индивидуализации только потому, что они до сегодняшнего дня остаются идеологическими, а люди еще не являются людьми. В освобожденном обществе статистика, сегодня негативная, стала бы позитивной, наука об управлении была бы предназначена для управления вещами — т.е. потребительскими товарами, а не людьми. Несмотря на фатальность их основы в общественных структурах эмпирические социальные исследования останутся сильнее самокритики постольку, поскольку обобщения, которые им удаются, должны быть отнесены не к предмету — стандартизированному миру, но к методу, который уже в силу общности адресуемых отдельным лицам вопросов или их ограниченного выбора — “кафетерий” — заранее так приготовляет спрашиваемое (например, выясняемые мнения), что оно превращается в атом.

<...> Эмпирические социальные исследования не обходят стороной того, что все исследуемые ими данности, субъективные не менее, чем объективные отношения, опосредованы обществом. Данность — факты, на которые они наталкиваются согласно их методам как на последнее, являются не последним, но обусловленным. Поэтому они не должны пугать основу своего познания — данность фактов, которые они ищут при помощи своего метода, — с реальной основой — представлением о фактах, его непосредственностью, его фундаментальным характером. От этого смешения они могут защитить себя, уничтожая посредством совершенствования методов неопосредованность данных. Отсюда значение анализа мотивации, хотя он и остается в пределах субъективного реагирования. Он, конечно, едва ли может опираться на прямые вопросы; а корреляция показывает функциональные взаимосвязи, но не проясняет причинные зависимости. Поэтому развитие косвенных методов принципиально является шансом для эмпирических социальных исследований выйти за пределы простого установления и обработки внешних фактов. Проблемой познания их самокритичного развития остается то, что получаемые факты не отражают верно лежащие за ними общественные отношения; но одновременно и по необходимости создают завесу, скрывающую их.

Соответственно к данным того, что недаром называется “исследованием общественного мнения”, относится формулировка Гегеля об общественном мнении из философии права: оно настолько же заслуживает уважения, насколько и презрения. Уважения, поскольку также и идеологии — необходимое фальшивое сознание — являются частью общественной действительности, которую должен знать тот, кто хочет ее познать. Презирать — означает критиковать его претензию на правду.

Абсолютизируя общественное мнение, эмпирические социальные исследования сами становятся идеологией. К этому склоняет неосмысленное номиналистическое определение правды, которое подает как правду volonte de tous, поскольку другой не получишь. Эта тенденция отмечена особенно и в большой степени в американских эмпирических социальных исследованиях. Но ей нельзя догматически противопоставлять простое утверждение volonte generale как объединяющей правды, например, в форме постулируемых “ценностей”. Такой метод обременен тем же произволом, что и восстановление распространенного мнения, как общепринятого: в истории со времен Робеспьера декретное установление volonte generale принесло, возможно, больше бед, чем беспонятийное допущение volonte de tous.

Из роковой альтернативы выводит единственно имманентный анализ соответствия или несоответствия мнения себе (in sich) и его отношения к предмету, но не абстрактное противопоставление мнению объективно действительного. Не мнение надо отвергать с платоновским высокомерием, но его неправду из правды — выведение из несущего общественного отношения его собственной неправды. Однако с другой стороны, среднее мнение представляет собой не величину, приближенную к правде, но среднее общественное кажущееся. В нем участвует то, что кажется неосмысляемым социальным исследованиям их ens realissimum, — опрашиваемые, субъекты. Их собственное качество, их субъектность зависит от объективности механизмов, которым они повинуются и которые составляют их понятие. Его, однако, можно определить только обнаружив в самих фактах тенденцию, выходящую за их пределы. В этом состоит функция философии в эмпирических социальных исследованиях. Если ее реализация не удается или подавляется и, таким образом, факты просто воспроизводятся, то такое воспроизводство оказывается одновременно фальсификацией фактов — превращением их в идеологию.

77. Бурдье

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >