Консерватизм в России

Существенную роль в политической практике России сыграли концепции политического консерватизма. Одним из первых политиков, концептуализировавших консерватизм, был князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790), екатерининский вельможа, историк. Отвергая петровские преобразования, он не идеализировал старину, не преувеличивал значение власти для поддержания целостности государства. Главными факторами, способствующими возрастанию его могущества, Щербатов считал моральное состояние общества, традиции и миросозерцание народа. Свою убежденность в прямой зависимости мощи государства от нравственной силы нации он передал славянофилам.

Философско-историческое обоснование самодержавия дал историк и литератор Николай Михайлович Карамзин (1766-1826), автор «Истории государства Российского». Именно Карамзин создал идеал самодержавия, с которым он подходил к оценке роли в истории каждого из российских монархов. Карамзин не скрывал своего неприятия республиканского правления, но, сознавая глубокую укорененность этой традиции в народной жизни (история «веча»), он предпочитал подходить к опровержению ее с позиций блага, которое несет для народа самодержавие. В своих рассуждениях историк возводил самодержавие в степень высшей политической мудрости. Именно от Карамзина идет традиция русского политического консерватизма, охватывающего самые разнородные направления — от славянофильства и почвенничества до византизма.

В первой половине XIX в. консерватизм оформляется в специфическую русскую идеологию славянофильства. Оно было представлено яркими политическими мыслителями.

Впервые в русской литературе систематическую критику Запада, западной культуры дал князь Владимир Федорович Одоевский (1803 или 1804? — 1869) — русский писатель, музыкальный критик, председатель «Общества любомудрия». Об этом философском кружке любомудр и друг князя Одоевского А. И. Кошелев писал: «...общество было особенно замечательно: оно собиралось тайно и об его существовании мы никому не говорилй. Членами его были кн. Одоевский, Ив. Киреевский, Дм. Виниви- тинов, Рожалин и я. Тут господствовала немецкая философия, то есть Кант, Фихте, Шеллинг, Окен, Геррес и др.»[1]. Главный труд князя Одоевского «Русские ночи» (1844) — в нем он говорит о двух основных потребностях человека, которые являются нераздельно в каждую минуту его существования, это потребности любви и истины. Грех современной науки, по Одоевскому, в том, что она бредет путем чувственного эксперимента, недооценивая опыт психический, проверку чувств душой. Одоевский критикует Бэкона, Локка, Кандильяка, которые абсолютизируют опыт, «приучают исследователей останавливаться на случайных, второстепенных причинах, оставляя в стороне внутреннюю сущность явлений. В результате происходят два зла: первое зло — уверенность, что всякое ощущение души только тогда действительно существует, когда может быть выражено словами»28. Но слово не может быть эквивалентом мысли. В зависимости от времени и места существенно иначе понимаются слова: излишество, добродетель, равенство, свобода, нравственность, долг, мужество, честь. А между тем именно словам люди придают фатальное значение.

Подлинно философская мысль не всегда может быть выражена словами, не всегда может найти основание для понятий, ею употребляемых в реальной жизни. Например, идеи равенства, добра, красоты существуют в нас сами собой, то есть человек, считает Одоевский, по сути, обладает некоторыми определяющими жизнь врожденными идеями.

Второе зло — гибельная специализация современной науки, ибо это — ее раздробление, измельчание, оремесление. Специалисты — это «немогузнайки»29, они ничего не знают за пределами своей узкой отрасли знания. Наука должна быть философичной, «поэтичной», должна быть целостной системой знаний. В природе нет ни физики, ни химии, ни математики; в каждом предмете соединяются все науки, существующие ныне под бесчисленными названиями. Но и этого недостаточно — наука самих предметов должна неизбежно индивидуализироваться сообразно способу воззрений каждого человека. Такая наука, может быть, некогда была известна человеку; может быть, в этом и заключается высший смысл астрологии, хиромантии, физиогномики и разных каббалистических наук.

Наряду с наукой существует вторая стихия человеческой жизни — искусство. Истинное искусство — плод непосредственного вдохновения, целостно охватывающего душу творца; такое искусство есть высшая форма восприятия мира, так как соединяет в себе, как в высшем синтезе, две другие стихии — любовь и веру.

Наука, искусство, вера и любовь своими корнями уходят в иррациональные глубины души, в область инстинктивного. Совокупность этих стихий образует то, что можно назвать поэзией жизни в широком смысле этого слова.

  • 28 Одоевский В. Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 218,221.
  • 29 Там же. С. 221-222.

Человек должен дорожить материальными успехами и положительной наукой, однако, предостерегает Одоевский, «...упаси нас Бог, сосредоточить все умственные, нравственные и физические силы на одно материальное направление, как бы полезно оно ни было. Односторонность есть яд, губящий человека, общество; когда одна ветвь живет за счет целого дерева — дерево иссыхает. Рядом с полезным человеку нужно и бесполезное»[2].

Князь Одоевский решительно проповедовал «индивидуализм», для него человек — цель, но не средство. Он считал, что личности принадлежит самодовлеющее значение, она автономна и не может быть принесена в жертву «фантомам».

Обращаясь к проблемам Запада, его истории и настоящему, он безоговорочно отвергает царящие на Западе «нравственную бухгалтерию», меркантильные заботы, вытесняющие искусство, убивающие поэзию жизни. Характерное зло западной жизни — ложь. Ложь раздается с парламентских трибун, ложь проповедует присяжный философ и продажный журналист, ложь отравляет воздух гостиных, ложью скрепляются брачный обряд и семейный союз.

«Ни социальная жизнь Запада, основанная на меркантилизме и экономическом рабстве, ни его культура, ни его политический строй с господством охлократии не могут возбуждать нашей зависти, — пишет Одоевский, — Франция — политический вулкан, Англия — сплошная торговая контора, Америка — страна рабства и меркантилизма, Испания — очаг нечеловеческой жестокости. Россия же сильна своим политическим и социальным бытом, а главное, особенностями народной психологии и общим направлением духовной жизни».

Политология славянофильства была создана Константином Сергеевичем Аксаковым (1817-1860). В оценке западноевропейской действительности Аксаков руководствовался тезисом о «несовершенстве земного правления», который содержался в манифесте Николая I от 14 марта 1848 г. по поводу Французской революции. По-своему интерпретировав текст манифеста, Аксаков придал ему новый смысл: Запад сотворил себе из правительства кумира и, обоготворив его, преклонился перед ним, то есть уверовал в возможность его совершенства. «Грех обожания правительства, — отмечал Аксаков, — все же проник в Россию, и ответственность за это несет властвующая элита. Власть издревле существовала в России в форме православной монархии, но она не требовала веры в свое совершенство, веруя исключительно в совершенство Божие». Подпав под влияние Запада, заимствуя у него опыт управления государством, русские политики привнесли в жизнь западное представление о власти, увлеклись идеями управления и реформаторства. С точки зрения Аксакова, этого не нужно, так как русская консервативность «не имеет врага», а в русском народе нет духа революции. В «Записке о внутреннем состоянии России» (1855), составленной в первые месяцы царствования Александра II, Аксаков развивает свои идеи о «необожа- нии государства» и предлагает собственную концепцию «негосударственное™» русского народа. Согласно этой теории, истинное гражданское устройство возможно лишь там, где государство не вмешивается в дела народа, а народ — в дела государства. Таким было гражданское устройство в России до Петра I. Русский народ, не имея в себе политического элемента, отделил от себя государство, предоставив неограниченную власть правительству. Но, не желая государствовать, он сохранил за собой нравственную свободу, свободу жизни и духа. Так возникло разделение всей России на «государство и землю» (правительство и народ) и связанное с этим различение государства и земского дела. Под государевым делом разумелось управление государством и в особенное™ военное дело как самое яркое выражение государственной силы. Под земским делом разумелся весь быт народный, включая не только духовную, общественную жизнь, но и материальную: земледелие, промышленность, торговлю. Отношения между этими частями строились на взаимном невмешательстве, которое продолжалось до петровских преобразований. В лице Петра правительство впервые посягнуло на народ; в обществе произошел разрыв, русская земля оказалась «завоеванной», а государство — завоевателем. Так русский монарх превратился в деспота, а «свободно подданный» народ — в раба, невольника на своей земле. Но в этом рабском отношении к власти народ ощутил в себе политическое властолюбие. Своими реформами Петр толкнул народ на путь борьбы, искания политических прав, который грозит привести к революционному взрыву и катастрофе. Аксаков видит единственный выход из создавшейся ситуации: надо восстановить древнее гражданское устройство и дать народу возможность жить прежней духовной и нравственной жизнью, а не политической. «Негосударственность» русского народа — «верная порука тишины и спокойствия» России, ее внутреннего и внешнего благоденствия.

Большая часть славянофилов относилась к существующему режиму критически, выступала за некоторые свободы, отмену крепостного права, но против заимствований западных, в том числе политических идей. Однако главным в их изысканиях было не столько устранение тех или иных пороков общества, сколько тяга к поиску какой-то общей идеи. Так, Алексей Степанович Хомяков (1804-1860) один из первых выдвигает идею соборности русского народа и формирует три духовных христианских начала Европы: 1) римское — авторитарное, с требованием повиноваться и веровать; 2) протестантское — свобода с Богом в сердце каждого, возможность создавать свою веру; 3) православие — любовь друг к другу и единомыслие в отношении к Отцу и Сыну и Святому Духу.

«...Несколько олигархов вертели делами и судьбою России и растягивали или обрезывали права сословий для своих личных выгод. Церковь просвещенная и свободная! Но назначение патриарха всегда зависело от власти светской, как скоро только власть светская хотела вмешиваться в дело избрания... С Петром начинается новая эпоха. Россия сходится с Западом, который до того времени был совершенно чужд (ей). Она из Москвы выдвигается на границу, на морской берег, чтобы быть доступнее влиянию других земель, торговых и просвещенных. Но это движение не было действием воли народной; Петербург был и будет единственно городом правительственным...

Много ошибок помрачают славу преобразователя России, но ему остается честь пробуждения ее к силе и к созданию силы. Средства, им употребленные, были грубые и вещественные; но не забудем, что силы духовные принадлежат народу и церкви, а не правительству; правительству же предоставлено только пробуждать или убивать их деятельность каким-то насилием, более или менее суровым. Но грустно подумать, что тот, кто живо и сильно понял смысл государства, кто поработил вполне ему свою личность, так же как и личность всех подданных, не вспоминал в то же время, что там только сила, где любовь, а любовь только там, где личная свобода... перед Западом мы имеем выгоды неисчислимые. На нашей первоначальной истории не лежит пятно завоевания. Кровь и вражда не служили основанием государству русскому, и деды не завещали внукам преданий ненависти и мщения»[3].

Исходные положения славянофильских взглядов Ивана Васильевича Киреевского (1806-1856) были впервые изложены им в 1839 г. в статье «В ответ А. С. Хомякову». Русская культура, не отрываясь от общего духовного наследия христианского мира, считает он, должна идти своей собственной дорогой, избегая ориентаций на чуждые ей начала, разработанные в совершенно иных исторических условиях Западом и оказавшиеся плодотворными для него (главные из них — рационализм и индивидуализм).

«Один факт в нашей истории объясняет нам причину такого несчастного переворота; этот факт есть Стоглавый Собор. Как скоро ересь явилась в церкви, так раздор духа должен был отразиться и в жизни. Явились партии, более или менее уклоняющиеся от истины. Партия нововодительная одолела партию старины именно потому, что старина разорвана была разномыслием. Оттуда при разрушении связи духовной, внутренней явилась необходимость связи вещественной, формальной, оттуда местничество, опричнина, рабство и т. п. Оттуда искажение книг по заблуждению и невежеству и исправление их по частному разумению и произвольной критике. Оттуда перед Петром правительство в разномыслии с большинством народа, отвергаемого под названием раскольников. Оттого Петр как начальник партии в государстве образует общество в обществе, и все, что за тем следует».[4]

Перу Федора Ивановича Тютчева (1803-1873) принадлежит серия публицистических работ, написанных в 40-е гг.: «Россия и Германия», «Россия и революция», «Папство и римский вопрос». Поводом для написания статьи «Россия и Германия» (1844) послужила книга французского путешественника маркиза А. де Кюстина «Россия в 1839 г.». Эта книга стала впоследствии синонимом неприязненных и недостоверных суждений о России (достаточно сказать, что, по Кгостину, Пушкин был подражателем, а Москва расположена на границе Европы и Азии). Тютчев не стал вести полемику с автором, который черпал информацию о России из придворных анекдотов и из окна своей кареты. Тютчеву важнее было раскрыть и объяснить причину антирусских настроений (феномен русофобии), получивших значительное распространение в Западной Европе. Подоплеку этих настроений, считает Тютчев, составляет отрицание как близости России Европе, так и ее своеобразия. Однако истинная причина — вытеснить Россию из Европы, если не силой оружия, то силой презрения. Не закрывая глаза на грехи и несовершенства России (ибо у каждой нации есть свои недостатки), Тютчев предсказывает России трудное, но великое будущее:

«Велико, знать, о Русь, твое значение!

Мужайся, стой, крепись и одолей!»

«...мое письмо не будет заключать в себе апологии России. Апология России... Боже мой! Эту задачу принял на себя мастер, который выше нас всех и который, мне кажется, выполнял ее до сих пор довольно успешно. Истинный защитник России — это история; ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу... В течение целых столетий европейский Запад с полнейшим простодушием верил, что не было и не могло быть другой Европы, кроме его... Но, наконец, когда судьбы свершились, рука исполина сдернула эту завесу, и Европа Карла Великого очутилась лицом к лицу с Европою Петра Великого!.. Россия вполне готова уважать историческую законность народов Запада; тридцать лет тому назад она с вами вместе заботилась о ее восстановлении, о ее водворении на прежних основах; следовательно, она действительно расположена уважать ее не только в принципе, но даже со всеми ее крайними последствиями, даже с ее увлечениями и слабостями; но и вы, со своей стороны, должны учиться уважать нас в нашем единении и нашей силе!»[5]

Николай Яковлевич Данилевский (1822-1885) дополнил политическую теорию славянофилов концепцией мировой политики, идеей о всемирно-исторической роли России. Он изложил свои аргументы в книге «Россия и Европа» (1871). В системах предшественников его не устраивало главным образом то, что, провозглашая национальную идею, они не задумывались о перспективах «самобытного национального развития». В мировой истории, считал Данилевский, каждый народ преследует сугубо эгоистические цели, опираясь на собственные внутренние силы и способности. У одних народов их больше, у других меньше. И народы, в той или иной степени превосходящие остальных в культурном отношении, создают особые культурно-исторические типы — цивилизации, воплощающие их духовную сущность.

Славянство есть термин одного порядка с эллинизмом, латинством, европеизмом — такой же культурно-исторический тип. Россия и Европа разводились Данилевским в разные цивилизационные ниши. Борьба с Западом виделась ему как спасительная задача русской политики. Как славянофил Данилевский разделял идею о том, что противоречие между политической и нравственной целью несовместимо с христианским мировоззрением. Но, анализируя реалии европейской политики, он склонялся к политическому утилитаризму. Данилевский призывал осуществлять во внешней политике «совершенную свободу» в отношениях с европейскими государствами «под единственным условием, чтобы такой союз нам был выгоден», не считаясь, какими политическими принципами руководствуется в данный момент европейский партнер России.

Провозглашенный Данилевским принцип «эгоистической политики» получил свое претворение в крайне консервативной теории «русского византизма», создателем которой стал Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891). В своих работах «Византизм и славянство» (1875), «Русские, греки и юго-славяне. Опыт национальной психологии» (1878), «Письма о восточных делах» (1882-1883) он откровенно становился на позиции религиозно-национального консерватизма. Всякое развитие представляет собой триединый процесс: 1) первоначальной простоты, 2) цветущей сложности, 3) вторичного смесительного упрощения, — охватывающий природные и социальные закономерности. По схеме триады развивается и государство: первый этап — становление политической формы, второй — развитие политического порядка, системы властеотношений (это, по Леонтьеву, и есть период «наибольшей сложности и высшего единства»); третий этап — период стагнации, падение государства. Различные по формам государства существуют 1000-1200 лет. Каждый народ создает собственные государственные формы.

Вся мощь европейской цивилизации держалась на многообразии составляющих ее элементов, а именно: византийского христианства, германского рыцарства, эллинской эстетики и философии и римских муниципий. Эгалитаризм, демократия, всеобщее благо вызывали у Леонтьева отвращение. Он уходил от славянофильской оппозиции «Россия — Запад» и переносил русский вопрос в плоскость евразийства, отношения России и Востока. Перед Россией стоит задача —- не подчиниться Европе в процессе утверждения демократии («эгалитарном прогрессе») и «устоять в своей отдельности». То есть Леонтьев отказывается от идеи славизма как самобытного «культурного здания». Он расходится с Данилевским в проекции политических перспектив отечества. Россия, считает Леонтьев, создаст новую цивилизацию — русско-азиатскую. Для него Россия не просто государство: Россия, взятая во всецелости со своими азиатскими владениями, это целый мир особой жизни, особый государственный мир, не нашедший еще своего стиля культурной государственности. Византизм, по мнению Леонтьева, воспитал русский царизм. Византийский дух и византийские влияния насквозь пронизывают весь великорусский общественный организм. Византизм как качество государственной политики, если следовать логике Леонтьева, это монархическая политика. Монархизм-византизм служит единственным организующим началом общественной жизни, главным орудием политической дисциплины.

Михаил Никифорович Катков (1818-1887) по своим политическим убеждениям — монархист. Его идеал — самодержавие, которое он ставил выше конституционного парламентаризма. Прогресс политического развития, в понимании Каткова, заключался в «собирании» власти, то есть в утверждении самодержавия. В то же время Катков не закрывал глаза на то, что русское самодержавие теряет авторитет, уступает инициативу правительству. Государственная польза и государственное служение — основные цель и средство всяческих преобразований и улучшений. На это направлены политика и законодательство. Эти цели должны преследовать и готовящиеся в стране реформы. Не политические партии, а народ, по Каткову, является опорой власти. Рассуждая об отмене крепостного права Александром II, Катков замечает: «Только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают “народную свободу”, на самом же деле они обеспечивают ее более чем всякий шаблонный конституционализм». Конституционные притязания либералов и их требование ввести в России представительные (парламентские) учреждения Катков считал началом краха империи и самодержавной власти. Катков был убежден в том, что государство, собирая и сосредоточивая власть, тем самым создает свободное общество. Верховная власть над всякой властью — вот начало свободы. Все, что нарушает свободу, противно государственному началу. Это касается и печати, и политической агитации оппозиции. Правительство не должно отождествлять себя ни с одной из политических партий, не должно иметь частного интереса. Для понимающей свое призвание верховной власти самоуправление общественных групп не только допустимо, но и желательно. Важнейшим звеном укрепления верховной власти, по мнению Каткова, должно было явиться земское управление. Через земства «верховная власть может войти в более тесную связь с народом», объединить под своим скипетром «здоровые силы» общества.

Консерватором, близким Каткову, был Константин Петрович Победоносцев (1827-1907). Духовный наставник двух последних российских императоров, обер-прокурор Святейшего синода, он стал в русской политологии своего рода символом политической реакции. Победоносцеву выпало первому после убийства Александра II формулировать идеологическую программу нового царствования. Победоносцев был сторонником петровских преобразований, петровской государственности и поддерживал идею Сената как главного контрольного органа при верховной власти. В целях сохранения и упрочения монархического принципа в России Победоносцев предлагал свой план реорганизации системы органов управления. В основу этого проекта были положены идеи единства верховной власти и отрицания принципа разделения властей, утверждения порядка, когда монарх (верховная власть) возглавляет систему управления. Только монархия, основанная на высшем этическом принципе и требующая от верховной власти подчинения божественным заповедям, способна подняться над узкопартийными, частными, эгоистическими интересами, приобрести беспристрастность и независимость от «человеческой воли и от каких-либо народных признаний».

Апологией монархии завершил свои идейные искания Лев Александрович Тихомиров (1852-1923), в прошлом деятель народнического движения, один из создателей «Народной воли». В результате трудных поисков он отошел от идеалов народной революции, террора как политического средства борьбы с самодержавием, артикулированных в теории и практике «Народной воли», испросил помилования у императора Александра 11 и пришел к новому миросозерцанию, представленному в разработанной им этической теории монархии. Согласно концепции автора, «когда возникает государство — это означает, что возникает идея некоторой верховной власти, не для уничтожения частных сил, но для их регулирования, примирения и вообще соглашения». Формами верховной власти оказываются то монархия, то аристократия, то демократия. Это обусловливается соответствующим психологическим состоянием нации, ее верованиями и идеалами. С этой точки зрения, политика в деле установления верховной власти сливается с национальной психологией. В различных формах верховной власти выражается доверие народа к определенной общезначимой силе: количественной, или физической, — в демократиях, разумной, сословно-авторитетной — в аристократиях и по преимуществу нравственной — в монархиях. Монархия есть верховная власть нравственного идеала, она возникает при наличии глубокой религиозности народа и соответствующего социального строя, поддерживающего и сохраняющего эту религиозность. Поворот России к Западу привел лишь к тому, что истинная монархия трансформировалась в абсолютизм, вызвавший в качестве ответной реакции конституционное движение. Сохранению монархического принципа способствовала православная вера. Еще более осложнилась ситуация после 1861 г., когда вследствие правительственных реформ «в нации усилился элемент, уже не способный представить себе этического начала в основе политических отношений». В разночинной интеллигенции с ее «нигилизмом», «крайним отрицанием всего существующего» Тихомиров в свой монархический период видел силу исключительно разрушительную, неспособную ни к какому социальному творчеству. Но и его монархизм формировался как идеальная модель отношения «власть — народ», опирающаяся на мотивации «русского характера», «национальной психологии».

40-60-е гг. были самыми бурными годами XIX в. В эти годы сложилась русская философия, было положено начало исторической науке, создавалась русская литература, русская литературная критика, русская публицистика.

Главные кадры интеллигенции, бесспорно, по-прежнему поставляло дворянство, но важно, что уже в первых рядах интеллигенции стояли — попович Надеждин, бывшие крепостные Никитенко и Погодин, купцы Полевой, Боткин, Гончаров, прасол Кольцов и, наконец, разночинцы Белинский, Чернышевский, Добролюбов и др.

Главные обсуждаемые темы были: человек, история, Россия. И почти каждый русский мыслитель вырабатывал свое собственное отношение к коренным проблемам истории России. Каждый из них обладал своей философией истории. Образ России, образ истории и судьбы человека были связующими звеньями, объединявшими различные философско-исторические позиции тем, что уже тогда получило название «русской идеи». Это поколение усиленно торопило историю: ему хотелось дожить до перемен.

Идеализация русской истории и культуры ведет к обоснованию духовных и социально-политических утопий. Федор Михайлович Достоевский (1821-1881) отстаивал мысль о том, что лучшее будущее принесет народ-богоносец, придерживающийся христианских принципов смирения и страдания. Таким народом может стать русский народ, так как его чертами объявляются покорность, аскетизм, всепрощение. «Русский народ весь в православии, — записал Достоевский в своем предсмертном дневнике. — Православие есть церковь — увенчание здания, и уже навеки». Эта туманная формула гораздо ярче выражена у героя «Бесов» Шатова — главного выразителя идеи Достоевского о на- роде-богоносце. «Всякий народ до тех пор только народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает без всякого примирения, пока верует, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов».

Социализму и революции Достоевский противопоставляет мирное объединение высших слоев общества с «почвой» — русским народом. Благодаря сохранившемуся в нем христианскому идеалу («всепримиримость» и «всечеловечность») русский народ, с его точки зрения, способен усваивать результаты европейской цивилизации, избегая вражды сословий, свойственной западным обществам. Во всеобщей реализации подобного идеала, тесно связанного с православием, Достоевский видел историческую миссию русского народа.

В. В. Зеньковский, крупнейший историк русской мысли, в работе «Ф. М. Достоевский, Владимир Соловьев, Н. А. Бердяев» (1929) отмечал: «Слова Достоевского о народе-богоносце, о всечеловеческом призвании Православия не выдуманы им, они разделялись многими и до него, но гению Достоевского дано было связать с этими словами основные проблемы России с такой глубиной, с такой силой, как не дано было никому другому... “Почвенничество” Достоевского, его обращение к народу было связано с самого начала с отвержением противоположностей западничества и славянофильства и с идеей их примирения.

Консерватизм второй половины XIX в. опирается на славянофильство, становится более фундаментальным и связанным с государственной политикой прямым обоснованием русской идеи. Сущность славянофильства сформулировал граф С. С. Уваров, президент Академии наук, министр народного просвещения (1833-1849): «православие, самодержавие, народность». Считалось, что народ религиозен, мистичен, покорен царю, как хозяину земли Русской.

Славянофилов часто пытались представить в качестве ультранационалистов и шовинистов, смешивая их политические концепции с более поздними устремлениями панславизма. Называя их консерваторами и реакционерами, прежде всего имели в виду их эмоциональные заявления по реставрации средневековых политических институтов и своеобразную интерпретацию самодержавного режима.

Один из видных славянофилов А. И. Кошелев писал: «Мы вовсе не желали воскресить Древнюю Русь, вовсе не хотели, обожествляя крестьянина и его общину, всех превратить в него. Мы делали попытку найти в нем, этом крестьянине, истинно русские черты, свойственные нашему народу в целом».

Теократическая утопия Владимира Сергеевича Соловьева (1853-1900) стала поворотным этапом в развитии русской консервативной мысли. Она представляет собой политизированный вариант религиозного западничества. Его политическая философия стала обоснованием религиозной сущности права. Высшей формой государственности Соловьев признавал христианское государство. Оно соединяет все преимущества восточного и западного государства: христианство отодвигает политическую жизнь на задний план и во главу угла ставит жизнь духовную и религиозную. Христианское государство — это духовный авторитет вселенского первосвященника, представляющего истинное непреходящее прошлое человечества; светская власть национального государства, олицетворяющего интересы, права и обязанности настоящего, и свободное служение пророков, открывающее начало осуществлению идеального будущего человечества. Гармоничное сотрудничество этих трех факторов — важнейшее условие социального, национального и духовного прогресса. Идея универсального единства особенно отчетливо проявилась в ходе полемики Соловьева с русскими националистами: он называл национализм панславизмом и «фаталистическим исламом государства». Воссоздавая путь русской национальной идеи, Соловьев стремился к духовному воссоединению России и Запада, особенно перед лицом угрожающего им «пан- монголизма», фатально приближающего конец мировой истории. С точки зрения Соловьева, русская империя, объединенная в своем абсолютизме, выступает как источник бесконечных войн. Русская империя, поставившая себя на службу католицизму (в терминологии Соловьева — «вселенской церкви»), внесет в сообщество наций и народов мир и благословение. Под эгидой Рима должен установиться, если следовать идеалам Соловьева, новый миропорядок, поддерживаемый государственной властью русского монарха. Впоследствии взгляды Соловьева изменились, он ушел от теократического утопизма и исповедовал апокалиптику мировой трагедии.

Вопросы к теме:

  • 1. Какова эволюция либеральных идей в России?
  • 2. Охарактеризуйте традиции русского консерватизма.
  • 3. В чем отличия русского консерватизма от западного?
  • 4. В чем суть политологии славянофильства?

Литература

Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. Из глубины. Сборник статей о русской революции. — М. : Изд-во МГУ, 1991.

Мамонтов, С. П. Антология культурологической мысли /

С. П. Мамонтов, А. С. Мамонтов. — М. : Изд-во РосНОУ, 1996.

Шенков, О. Ю. Новейшая история стран Европы и Америки : учебник для академического бакалавриата / О. Ю. Пленков. — 2-е изд., перераб. и доп., 2017.

Русская идея / сост. и авт. вступ. ст. М. А. Маслин. — М. : Республика, 1992.

Русская идея. Сборник произведений русских мыслителей. — М.: Айрис-Пресс, 2004.

Уткин, А. И. Россия и Запад: история цивилизаций /

А. И. Уткин. — М. : Гардарики, 2000.

  • [1] Цит. по: Бессонов Б. Русская идея. Мифы и реальность. М., 1993.Т. 1.С. 17.
  • [2] Одоевский В. Ф. Указ. соч. С. 243.
  • [3] Хомяков А. С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988. С. 41-56.
  • [4] Киреевский И. В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 153.
  • [5] Тютчев Ф. И. Россия и Германия // Русская идея. М., 1992. С. 93,96, 101.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >