Полная версия

Главная arrow История arrow ИСТОРИЧЕСКИЙ МЕТОД В БИОЛОГИИ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ

ИСТОРИЧЕСКАЯ БИОЛОГИЯ И ЭКОНОМИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ В ИСТОРИИ

•ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ПАМ ПЕ ДОКАЖУТ ПРОТИВ- ЬОГО, МЫ ПНЕ ЕМ ПРАВО ВИДЕТЬ В РАС1ЕНИИ МЕХАНИЗМ, САМ СЕБЯ ОБНОВЛЯЮЩИЙ И ОБЛАДАЮЩИЙ ИСТОРИЕЙ».

К. Тимирязев. ^Основные задачи физиологии растений» /678*.

• WE MUST LOOK AT EVERT COMPLICATED ЫЕСПА- ЛISM AND INSTINCT AS A SUMMARY OF A LONG ИI STOUT OF USEFUL CONTRIVANCES, MUCH LIKE A WORK OF ART».

Ch. Darwin, 1909 (1842} К

В последних трёх лекциях мы пришли к заключению, что исторический процесс образования новых органических форм, открытый в природе Дарвином, является необходимым роковым последствием взаимодействия трёх несомненных, повсеместно и непрерывно действующих факторов. Первый из них — изменчивость — доставляет необходимый па то материал; второй — наследственность — закрепляет, накопляет и усложняет этот материал и, наконец, третий — перенаселение — устраняет, элиминирует (по выражению Конта),

  • • В настоящем издании см. том II. Ред.
  • 1 «Мы должны видеть в каждом сложном механизме, в каждом инстинкте длинную историю полезных приспособлений, подобных произведениям искусства». Ч. Дарвин. The foundations of the origin of species [Основы происхождения видов. Ред.J. Очерк, относящийся к 1842 году, по найденный а изданный в 1909 г.

уничтожает все неудовлетворительные или менее удовлетворительные формы. Результат совокупного действия этих трёх факторов, метафорически названный естественным отбором, совершенствует эти формы. Таким образом, этот исторический процесс не только процесс изменения, движения, но и движения в определённом направлении вперёд, т. е. то, что в истории мы называем прогрессом. Возникает вопрос, в каком смысле должны мы принимать это выражение. Что принимаем мы за кри- териум совершенствования? Обыкновенно их принимают два: во-первых, усложнение организации, выражающееся в увеличении числа функций, в обособлении, в диференцировке отправлений, а во-вторых, в лучшем приспособлении к условиям существования. Из двух — второй является более существенным и, если обыкновенно он идёт рука об руку с первым, то, как увидим далее, порою может и расходиться с ним.

Придавая главное значение явлениям приспособления, прилаживания организма к условиям его существования, мы тем самым признаём основным принципом биологического прогресса — пользу того или иного свойства, — принцип в основе экономический, почему Геккель и был прав, предложив для всей этой области биологии, создавшейся благодаря Дарвину, новое название — екологии. Позднее я предложил этот неологизм заменить старым, обычным словом экономика (экономика растений, животных), определённее указывающим на содержание этой новой научной дисциплины и в то же время сближающим её с соответствующим кругом понятий в истории социальной. И не любопытно ли следующее хронологическое совпадение? Тот же 1859 год, когда появилось «Происхождение видов», был и годом появления «Zur Kritik der Politischen Oekonomie» [1] Карла Маркса, где он в первый раз обосновал свой вкономический принцип исторического материализма. Не является ли это новым аргументом в пользу примата экономического материализма перед воздвигающимися на его основе идеологическими надстройками, раз он оказывается продолжением начала, являющегося руководящим уже в мире бессознательном (в мире животных и растений)?

На близком расстоянии за этими двумя произведениями появились ещё два: «Утплитарианизм» Джона Стюарта Милля и «Происхождение человека» Дарвина. Милль доказывал, что общественная польза, осуществление «наибольшего блага наибольшего числа» [2] — основа и начало всякой реальной, не метафизической этики, а Дарвин доказывал, что начало нравственного развития человека лежит в его «социальном инстинкте», в его общественной жизни. Отсюда английские философы считают его основателем новой натуралистической школы этики. И в этом он снова и ещё более сходится с Марксом. Таким образом, экономический прогресс, обеспечивающий организму, до человека включительно, жизнь в её возможной полноте, и сама жизнь, как самоочевидное, аксиоматическое, не нуждающееся в доказательстве2 высшее благо (Summum bonum философов), — вот основа всего учения о природе и человеке, начиная с экономии растения и завершаясь высшей идеологической надстройкой экономики человека — его этикой.

Идеи, высказанные Дарвином в двух главах его книги, были талантливо развиты Сутерландом в двух томах его книги «Происхождение и развитие нравственного инстинкта». Мы вернёмся к ней ниже, а прежде остановимся ещё на разборе двух главнейших возражений, которые предъявляют дарвинизму, полагая подорвать его в самом основании. Возражения эти общефилософского или специально этического характера. В первом случае утверждают, что дарвинизм, данное им объяснение, не удовлетворяет нашего разума, а во втором, что против него возмущается наше нравственное чувство — наша совесть. Начнём с первого.

Со дня появления теории Дарвина и до сегодняшнего дня против неё, правда, с ббльшим упорством, чем успехом, предъявляется следующее будто бы философское возражение. Объяснение совершенства или гармонии органического мира посредством естественного отбора — говорят возражающие — равносильно сведению всего к слепому случаю. Это, поясняют они, только возвращение к старой идее Эмпедокла о случайности зарождения органов, их случайной встрече и счастливом сочетании. Но слепым случаем не объяснить возникновения совершенной органической формы, как не объяснить случайным сочетанием букв такого совершенного произведения человеческого творчества, как, например, Одиссея. Произведения природы носят печать именно того умысла и совершенства, которыми отмечены произведения человеческого творчества, в том и заключается их загадочность.

Разберём этот аргумент с его обеих сторон.

Во-первых, тот процесс, который Дарвин назвал метафорически, ради краткости, «естественным отбором», не простая' случайность — нет, это вполне определённое сочетание безграничной производительности природы с её неумолимой критикой, т. е. сочетание, которое неуклонно приводит к определённому результату, в данном случае к осуществлению только того, что полез/ю для самого организма. Видя перед собою только этот определённый результат, находясь в полном неведении относительно вызвавших его причин, человеческий ум в течение длинного ряда веков извращал действительную и логическую последовательность явлений: вместо результатов он видел везде цели, а вместо неизвестных ему условий, определяющих эти результаты, придумывал намерения, стремления, воплощая их то в наивном, но ясном образе деятельной сверхъестественной божественной воли, то в метафизическом, как всегда более тёмном, представлении какой-то щелестре- мительности» природы. Повторяем, это сочетание бесконечных попыток, с неумолимым устранением всех неудач, не имеет ничего общего со слепою случайностью, а представляет вполне определённый, хотя и длинный путь, роковым образом приближающий к вполне определённому совершенству. Откуда п это совершенство, после данного объяснения, нисколько не вынуждает предположения о предварительном умысле, или преднамеренном направлении порождающего его процесса. Всё это ясно как день, но, тем не менее, эти очевидные положения приходится часто повторять; так же часто, как часто они умышленно замалчиваются возражателями, рассчитывающими в своих аудиториях, в своих читателях встретить людей, недостаточно осведомлённых об основах опровергаемого учения.

Взглянем теперь на дело с другой стороны. Говорят, произведения природы носят печать произведений искусства, источник совершенства которых лежит в творчестве человека. Но не можем ли мы и здесь, сохраняя факт сходства, дать ему совершенно иное толкование? Произведения природы сходны с произведениями человека не потому ли, что, наоборот, процесс образования этих последних в значительной мере сходен с процессом совершенствования в природе? Не достигается ли, наоборот, совершенство произведений искусства в значительной мере приёмом, подобным приёму природы, т. е. отбором? Я не имею здесь в виду «искусственный отбор», сознательный или бессознательный, т. е. тот приём, которым человек вырабатывает новые породы животных и растений, отправляясь от которого, Дарвин нашёл в природе отбор естественный. Нет, я предлагаю взглянуть на дело шире. Познакомимся с процессом человеческого творчества вообще, не исключая и самых высоких сфер творчества, научного и художественного. Создания человеческого творчества, даже в самых высших его проявлениях, являются ли плодом одного творческого акта, возникают ли они вдруг, в один приём, или в несколько приёмов; зарождаются ли они внезапно по какому-то необъяснимому непосредственному наитию, вдохновению, или они являются, в значительной мере, благодаря сочетанию тех же двух первичных факторов, из которых слагается естественный отбор, т. е. громадного числа попыток и неумолимой критики, сопровождаемой уничтожением всего неудачного, всего менее совершенного? Очевидно, этим вторым путём шло начальное, младенческое развитие всех технических искусств: ему мы обязаны всеми изумительными по своим результатам успехами земледелия, медицины, технологии, до того сравнительно недавнего времени, когда эти искусства могли воспользоваться дедукциями науки. Весь грубо эмпирический период накопления знаний, открытие целебных средств, без понимания их ближайшего действия, разработка тончайших технических приёмов для процессов, настоящее содержание которых оставалось совершенно неизвестным, — всё это не что иное, как процесс, в котором изумительные результаты являлись, главным образом, последствием не счастливой только случайности, а громадного числа попыток и фактической элиминации, иногда дорогою ценою искупленных неудач. Мы, вероятно, не ошибёмся, сказав, что почти весь наш бесценный запас сырого, в тесном смысле индуктивного знания — такого происхождения.

Но оставим в стороне эти более пли менее вероятные предположения об умственных процессах, совершавшихся во тьме веков, о безличном процессе массовых поисков за необходимыми знаниями, и познакомимся с процессом личного творчества научного и художественного, по крайней мере в тех его частях, с которыми сами творцы порою нас знакомили. Недавно живопись утратила одного художника (Мейсонье), относительно совершенства произведений которого, во всяком случае, с точки зрения исполнения, едва ли может существовать разногласие; и вот в чём, по его собственному признанию, кроется одна из загадок этого совершенства: «Если бы вы знали, как много, как часто я переделывал, изменял, даже вовсе стирал картины, которые другие находили превосходными, но которые я не желал оставлять, несмотря на то, что мне за них предлагали груды золота». Таким образом, по свидетельству самого художника, залог совершенства исполнения лежит, выражаясь фигурально, не в одпом карандаше, но и в резине. Когда па выставке (или всё равно, в литературе) останавливаешься с недоумением перед одним из тех незрелых произведений, которые принято обозначать опошлившимся, ничего не объясняющим, термином декадентства, сецессионизма и пр., обыкновенно слышишь в их защиту такой аргумент: должны же вы признать; что эти люди ищут повых путей в искусстве? — Но эта защита не равносильна ли прямому осуждению? Великие художники, конечно, также искали новых путей, но они сообщали миру только свои находки у а свои «искания» хранили в своих мастерских или без жалости их уничтожали.

Это в области искусства; посмотрим, так ли обстоит дело в области науки. Комментируя знаменитый ответ Ньютона, как дошёл он до своего гениального открытия: «Я постоянно его обдумывал», — Юэль, историк индуктивных наук, пишет: «Вот единственное представление, которое можно себе составить об изобретательной способности: между тем как из какого- то скрытого источника родится быстрый поток возможных предположений, ум настораживается и схватывает налету то именно, что соответствует данному случаю, пропуская мимо и предавая забвению остальные; мы усматриваем из этого, как изумительно плодовит был ум, усилия которого были так часто успешны, и как неизмеримо велико было число порождённых им мыслей, если из них так много было отобрано. Осуществлялся же этот отбор только путём выслеживания всех последствий, вытекавших из сделанного предположения, и их сравнения с данными условиями». Таким образом, отбор (selection), по мнению Юэля, является одним из главных факторов, обеспечивающих качество той научной мысли, которая, наконец, окончательно видит свет.

Но, скажут, это только догадка Юэля, сам Ньютон мог и не согласиться с ним. В таком случае выслушаем собственную исповедь другого великого учёного. Вот откровенное признание Фарадея: «Публика мало подозревает, как много мыслей и теорий, возникавших в уме научного деятеля, рухнуло в тайне и молчании, вследствие его собственной строгой критики и направленных против них исследований; в самых успешных случаях оправдывается едва десятая доля догадок, надежд, желаний и предварительных заключений» 1.

1 Мне пришлось слышать от Анри С. Клер Девиля рассказ, иллюстрирующий эти слова Фарадея, приведенные Джевонсом. Девши» расНаконец, сам Дартшн в своей автобиографии — не дал ли он несомненного доказательства, что у него весь процесс творчества состоял из тех же двух основных элементов? Вот эти замечательные его слова: «я упорно заботился о том, чтобы сохранить свой ум свободным от какой бы то ни было гипотезы (так как я никогда не в силах побороть в себе привычку строить их по любому поводу), как только факты оказывались в противоречии с нею». Таким образом, в основе его творчества неизменно лежат два качества — непреодолимое стремление к изобретению гипотез п неумолимая критика, уничтожавшая те из них, которые при ближайшем анализе противоречили действительности, — а это сочетание и есть отбор. В дальнейшем изложении он ещё поясняет, что материал для составления гипотез доставлялся не какой-нибудь таинственной интуицией, а «безграничным терпением в обдумывании своего предмета п в прилежном наблюдении и собирании фактов, при значительной доле изобретательности и здравого смысла».

Перейдём теперь к проявлению человеческого творчества, казалось бы, наиболее самопроизвольному, наиболее подходящему— под ходячее представление о моментальном вдохновении о созидании внезапном, а не последовательными ступенями приближения к совершенству. Обратимся к творчеству художников слова и начнём с внешней красоты формы. Всякий, видавший в музеях черновые рукописи великих писателей, вспомнит, на что они похожи. Но мы имеем и прямые признания знаменитых стилистов, как например, Руссо, о том, с каким трудом им давалась эта поражающая читателя безукориз- сказывал, что, когда оп занимался у Фарадея, великий учёный в течение нескольких дней был угрюм и озабочен, очевидно, совершенно поглощавшей его идеей. Заглядывая украдкой в его комнату, ученики могли подметить, что все столы были завалены грудами маленьких отрезков стеклянных трубочек. В один прекрасный день все трубочки полетели на пол и были выметены, а сам Фарадей, подтрунивая над собою, сказал Девилю: «Молодой человек, если б вы только могли энать, каким безумием я был занят эти дни1 Но, тем не менее, запомните мои слова: самые безумные мысли иногда оказываются верными».

ненная форма. Современный реалист, автор «Madame Bovary» *, относительно отделки слога сходится с рецептом старого классика Буало: «polisser le sans cesse et le repolissez, ajoutez parfois, et so и vent effacez» l. Это ли не строгое применение начала отбора?

Но, может быть, этот прием относится только к форме, само же содержание, идея, вспыхивает, зарождается самопроизвольно, выливается непосредственно в силу внезапного озарения, без предварительного процесса элиминирования менее совершенного? Выслушаем, что поведали нам об этом сами поэты. Остановимся на самом типическом поэте и на его произведении, представляющем ряд самых свободных, капризных лирических порывов, вызванных живыми, летучими впечатлениями минуты. Байрон — Чайльд Гарольд — в Риме: казалось бы, искра должна мгновенно воспламенить порох — поэт пришёл, увидел и запел. Вид Колизея должеп был мгновенно вызвать образ умирающего гладиатора и т. д. Но послушаем, что говорит сам Байрон: «Я в восторге от Рима. В целом, и древний и новый, он побивает и Грецию и Константинополь, — словом всё, что я когда-либо видал. Но я не в состоянии дать описание, потому что мои первые впечатления хотя всегда сильны, но смутны, — и только моя память, производя в них отбору приводит их в порядок»...

Итак, пытается ли историк науки изобразить процесс, предшествующий созиданию гениальной научной гипотезы в уме Ньютона, передаёт ли сам Байрон процесс зарождения тех поэтических образов, в которые окончательно воплощаются его первые, сильные, но смутные впечатления, и тот и другой, словно сговорившись, прибегают к тому же слову — selection, отбор, — не забудем, тогда ещё не игравшему той роли, которую ему суждено было занять позднее в обиходе философской мысли. Наконец, вот ещё одно и самое драгоценное свн-

? Г. Флобер (1821—1880). Ред.

х «Полируйте ваш слог ещё и ещё раз, порой прибавляйте и почаще еычёркиоаи/ле*.

детел ьство величайшего из современных художников, конечно, пе «русской» только, но и всей земли. В письме к Фету Л. Н. Толстой так изображает процесс зарождения «Войны и мира»: «Обдумать и передумать всё, что может случиться со всеми будущими людьми предстоящего сочинения, очень большого, и обдумать миллионы возможных сочетаний для того, чтобы выбрать из них 1/1000000, ужасно трудно, и этим я занят». Здесь мы присутствуем при процессе отбора, который представляет нам даже величины почти того же порядка, как те, которыми оперирует природа. И тут и там поражающий нас результат идёт рука об руку с колоссальными размерами скрытого процесса истребления.

Когда я рассказал Льву Николаевичу о том, какое применение я сделал из этих слов, он с обычной своею меткостью ответил: «//у, конечно; золото добывают промывкой».

Мне долго не удавалось найти соответствующих указаний по отношению к наиболее, быть может, загадочному творчеству — музыкальному. Известно письмо Моцарта, в котором он энергично настаивает на непроизвольности, безотчётности своего творчества *, хотя, пожалуй, даже в этой любопытной исповеди великого художника можно найти указания, невольно напоминающие приведённые выше слова Юэля о творчестве Ньютона. «В карете ли, когда я путешествую, на прогулке ли, после хорошего обеда, или ночью, когда на меня нападает бессонница, — пишет Моцарт, — ...«мысли потоками несутся в моей голове*... «те из них, которые мне нравятся, я сохраняю в голове и суммирую». Только недавно встретил я одно место в любопытной переписке Чайковского, особенно ясно подчёркивающее ту вторую стадию творчества, которую мы вправе уподоблять отбору. Изобразив подробно (в письме к г-же Мекк) первую стадию своего творчества, в которой он, подобно Моцарту, видит что-то сомнамбулическое [3] [4], оп через день спохватывается, что картина им набросанная не полна, что за этой первой стадией следует вторая. Вот это любопытное место его письма: «Говоря вчера с вами о процессе сочинения, я недостаточно ясно выразился насчёт того фазиса работы, когда эскиз приводится в исполнение. Фазис этот имеет капитальное значение. То, что написано сгоряча, должно быть потом критически проверено, исправлено, дополнено и в особенности сокращено, ввиду требований формы. Иногда приходится делать над собою насилие, быть к себе безжалостным и жестоким, т. е. совершенно урезывать места, задуманные с любовью и вдохновением». Если в предшествовавшем свидетельстве Толстого мы встретили поразительное сходство двух творческих процессов (природы и человека) по отношению к многочисленности жертв, то здесь мы даже встречаем сходство в эпитетах безжалостного, жестокого, которыми так часто характеризуют процесс отбора в природе х. И в результате того и другого является совершенство формы, т. е. её уместность, гармоническое соотношение частей, или, выражаясь языком биолога, её приспособленность.

Таким образом, мы видим, что великие мыслители достигали великих результатов не потому только, что верно думали, но и потому, что они много думали и многое из передуманного уничтожали без следа. Великие поэты велики не потому только, что они чутко чувствовали, но и потому, что они много прочувствовали и многое из прочувствованного утаили от мира. Шуман говорил, что плодовитость творчества — одно из главных отличий гения. Невольно возникает мысль: то, что мы называем талантом, гением в человеке, первичное ли это, неразложимое свойство или итог двух более элементарных свойств — изумительной производительности воображения[5] [6] и не менее изумительно тонкой и быстрой критической способности?

Громадная производительность и неумолимая критика являются, следовательно, составным началом и творчества человека и творчества природы. Достигнув этой точки аргументации, почти неизменно в течение полувека встречаешь неумышленное, а ещё чаще умышленное выражение глумления. — Помилуйте, говорят, да что же общего между сознательным отбором человека и бессознательным отбором, который вы нашли в природе, и какая это такая бессознательная критика? Возражение это, как известно, давно отражено самим Дарвином. Самый разумный, самый искусный человек, вооружённый микроскопом, располагающий неограниченным досугом, не отобрал бы мелких частиц от крупных с таким совершенством, как это сделает отмучивающая их струя воды. Для такой простой задачи этот простой механизм вполне заменяет более слож- пый процесс, руководимый сознательной волей. И задача творчества природы, в известном смысле, сравнительно проста— отобрать всё полезное, устранив бесполезное. Но полезное значит только — соответствующее условиям существования данного организма, о эти самые условия, уничтожая, ломая всё, что с ними пе согласпо, и сохраняя согласное (допуская известную длительность процесса), определяют исход отбора с таким же роковым совершенством, как и сознательный критик.

Таким образом, тем, кто выставляет на вид сходство произведений природы с произведениями человеческого творчества, полагая видеть в этом возражение, делающее объяснение Дарвина непригодным, дарвинисты могут ответить обратным указанием на любопытное и, кажется, ещё не подмеченное обратное сходство процесса творчества человека с процессом творчества природы.

Развитые здесь мысли были высказаны мною на лекции в 1891 году и напечатаны отдельным отрывком под заглавием «Творчество человека и творчество природы» в сборнике «Помощь евреям, пострадавшим от неурожая>, Москва, 1901*.

? Позднее этот же отрывок (начиная со слов «Со пня появления теории Дарвина...», стр. 218J был напечатан н сборнике «Насущные

Более чем через двадцать лет совершенпо сходное воззрение на творчество человека в наиболее отвлечённой области мысли, в области математической, высказал Пуанкаре («Science et methods, глава о математическом творчестве) в следующих категорических выражениях. «Творить, изобретать значит выделять, короче говоря, отбирать*, и ещё определённее в другом месте: «Получаемые комбинации могут быть бесчисленны. Истинная деятельность математического творчества заключается в том, чтобы между этими комбинациями произвести отбор, который елиминирует все бесполезные или, лучше сказать, не даёт себе труда принимать их в расчёт»1.

Таким образом устраняется пресловутый философский аргумент против дарвинизма, будто процесс «отбора» сводит всё на слепую случайность. Приведённые свидетельства авторитетов из всех областей человеческого творчества доказывают его несостоятельность. Переходим к возражению, предъявляемому на почве этики.

Говорить об этической стороне дарвинизма значит говорить об его отношении и его применении к человеку, потому что было бы прямым абсурдом говорить о нравственности, о поведении животного, а тем более растения. Посмотрим же, чтб в нем п в какой мере может быть распространено на человека и прежде всего, есть ли что-нибудь, что будучи распространено на человека, могло бы задеть, оскорбить его нравственное чувство.

Как это ни покажется странным, я позволю себе утверждать, что на этот вопрос мы уже получили немой отрицательный ответ. Обвинение дарвинизма в безнравственности, в том, что против него возмущается наша совесть, всё вертится вокруг вадачц современного естествознания» (третье дополненное гадание, М., 1908) со следующим примечанием К. А.: ?Отрывок из заключительной лекции популярного курса Дарвинизма, прочитанного в Москве вимою 1889/90 года под заглавием «Исторический метод в биологии». Первые шесть лекций были напечатаны в «Русской Мысли»; постоянные научные ванятия помешали мне напечатать до сих нор остальные четыре». Ред.

1 Курсивы мои.

двух слов: «борьба за существование». И вот я мог изложить это учение во всех его подробностях, ни разу не обмолвившись этим выражением. Полнота изложения нисколько от этого не пострадала, и очень естественно, так как выражение принадлежит не Дарвину, а Уоллесу. В первоначальном очерке своей теории («Foundations»* и пр.) он к нему не прибегал. Борьба за существование в глазах философов (Дюринга), моралистов (Л. И. Толстой) или просто литераторов (Доде) — это борьба когтями, зубами, кулаком, ножом, штыком, пулемётом, борьба тигра — от четвероногих до Клемансо включительно, — борьба, клонящаяся к уничтожению противника и его прямому или косвенному пожиранию. Но у самого Дарвина эта прямая борьба играет ничтожную роль. Его борьба за существование, по преимуществу, не агрессивная, а защитная для ограждения от враждебных стихий и всяких неблагоприятных условий существования, — это борьба с волнами потерпевшего крушение человека, который или смело доплывает до берега или боязливо держится за обломки, пока его не выбросит на берег, но так или иначе избегает гибели, как это Дарвин поясняет на примере мадерских жуков, или успешно борющихся с ветром пли уклоняющихся от этой борьбы, т. е. вовсе воздерживающихся от летания.

Естественный отбор сохранил бы все своё значение, если бы даже вовсе не существовало хищных животных, даже вовсе без животных, — тем не менее, именно у растений находим мы чуть не самые поразительные примеры приспособления — особенно в гармоническом строении цветов и насекомых, в явлениях симбиоза и т. д. Сущность дарвинизма в законе естественного отбора, борьба же за существование — случайное явление: она может отсутствовать в бессознательной природе и должна отсутствовать в нормальной сознательной деятельности человека, где только и может становиться безнравственной.

Произнося это слово «нравственность», мы встречаемся с новой, уже не общей, но, те.м не менее, важной частной

» См. примечание на стр. 204. Ред.

стороной дарвинизма. Доказывая единство происхождения всего органического мира, Дарвин вынужден доказать родовую связь человека с остальными органическими существами, с животными. Перебирая все особенности телесного строения и находя в них постоянно сходственные черты и ни одного резкого, фактического различия, он переходит к умственным и нравственным качествам. Должны ли мы провести здесь резкую черту и допустить на этой высшей ступени нашего изучения перерыв, должны ли мы признать, как это делает даже Уоллес, для происхождения нравственного облика человека не обыкновенные естественные условия, а сверхъестественное вмешательство? И здесь, как мы уже видели, Дарвину удаётся разрешить свою задачу. Вся область нравственного чувства берёт начало из чувства общественности, из «социального чувства» или инстинкта, после чувства самосохранения самого могущественного из чувств — недаром после смертной казни высшим наказанием является одиночное заключение. Это социальное чувство мы встречаем не только у высших представителей животного мира, но уже и на более низких ступенях развития. Таково же, по Марксу, и происхождение высших идеологических надстроек человеческого общества; они явились только благодаря общественному быту; у изолированного человека это было немыслимо. Это естественно-научное объяснение происхождения высших нравственных аттрибутов человека наделало и Дарвину и Марксу (и Энгельсу) наибольшее число врагов, тем более, что они не постеснялись назвать своё учение материалистическим. Здесь, может быть, уместно остановиться на том недоразумении, которым постоянно пользуются при смешении двоякого рода материализма — теоретического и практического, материализма в науке и в житейском обиходе. Представители второго очень часто, очень охотно выдвигают против своих соперников обвинение в первом для отвода глаз от второго. Примеры такого образа действия нетрудно найти па самых различных ступенях социальной лестницы. Наполеон, желая привлечь на свою сторону клерикалов, преследовал материализм в науке; он сделал публичный выговор Лапласу, зачем на страницах его Астрономии не встречается слово бог, вызвав известный достойный ответ великого учёного. Но тот же Наполеон цинически выражался, что, по его наблюдениям, «Le bon Dieu всегда принимает сторону des gross bataillons»[7]; он готов был отвести богу почётное место на страницах научных трактатов, не допускал только, чтобы он вмешивался в его бойни. Так и гоголевский городничий, укоряя Ляпкина-Тяпкпна в том, что когда тот начинает говорить о сотворении мира, просто волос дыбом становится, кстати напоминает, что он, городничий, «в вере твёрд», — и всё это только для того, чтобы замять щекотливый разговор о взятках.

Делают и другое ещё возражение против дарвинизма. Говорят, если он и не проповедует прямой борьбы и взаимного истребления, то ведь и его безличный стихийный отбор, в конце концов, сводится к уничтожению несовершенного, не гармонирующего с условиями существования, положим, с разбором, но всё же неумолимо. Конечно, но ведь не с Дарвипом пришла смерть на землю. Дарвинизм только примиряет с нею, указывая на её общее значение в природе, и примиряет на той же почве, как и наш поэт[8], напоминая, что «у гробового входа младая будет жизнь играть, и равнодушная природа красою вечною сиять». Только у поэта это является умиротворяющим желанием, а для учёного это роковой закон природы. А ставя с Дарвином и Миллем главным мерилом «нравственности» наибольшее благо наибольшего числа и признавая её полезность, мы признаём, что и нравственность, как всё полезное, является предметом отбора, а следовательно, должна прогрессировать.

Останавливаясь на отношении дарвинизма к человеку, мы должны различать две точки зрения: отношение к его прошлому п к его настоящему. Дарвин никогда не предлагал своего учения в качестве кодекса для поведения человека в его настоящем; оно должно было служить только ключом для объяснения его тёмного прошлого. Сравнивая нравственный облик современного культурного человека с типом дикаря, которого он имел случай сам пззтчить на обитателях Огненной Земли, он невольно остановился на вопросе, как случилось, что «сес! a tue cela»[9]. Остановимся прежде и мы на отношении отбора к прошлому человека в качестве объяснения его настоящего, а затем разберёмся и в той роли, какую он может продолжать играть и в этом настоящем. Задача выяснить, как сложился современный нравственный облик человека, конечно, та же, как и по отношению к его физической организации — узнать, какие реальные простейшие качества его природы могли послужить материалом для выработки его нравственных свойств, восходя до самых высоких. Для того, чтобы стать объектом отбора, качества эти должны обладать основным свойством — полезностью, без чего нет и не может быть отбора. Таким свойством Дарвин, как мы видели, и признаёт социальный инстинкт, а самым первоначальным его проявлением — чувства матери или вообще заботу родителей о потомстве. Эту идею особенно наглядно развивает Сутерланд, подробно показывая, как возможность выживания новых поколений первоначально (у рыб) обеспечивается исключительно их громадною численностью, являющейся противовесом их страшной смертности. Только по мере развития материнского инстинкта или вообще заботы родителей о будущем поколении, сокращается и численность рождений, что даёт нам объективную числовую меру полезности при первом же появлении самого идеального из инстинктов — чувства матери. Вот несколько цифр. У рыб в среднем самка мечет около 600 000 яиц, из которых выживает одно или два. Но уже простейшие механические приёмы предохранения у рыб и пресмыкающихся дают такие же шансы на жизнь 20 детёнышам, как и 5 000 000 зародышей трески. У птиц каждый шаг в развитии родительского ухода сопровождается уменьшением требуемого для сохранения рода числа детёнышей; у самых глупых, не вьющих гнёзд, не проявляющих никаких родительских инстинктов, ежегодное число яиц в среднем 12,5. С возрастанием этих инстинктов оно понижается до 7,6 в 4.6. У млекопитающих в среднем это число падает до 3,2, так что, наконец, «обезьяны с одним детёнышем могут так же хорошо поддерживать свой вид, как рыбы с их миллионами зародышей».

Позднее является собственно «социальное чувство, взаимная забота членов одного коллектива, семьи, рода, племени и т. д., в идеальном пределе охватывающее всё человечество (Интернационал) и даже распространяющееся и за пределы человечества в чувстве «благоволения» к животным» (Дарвин).

Любопытно указанное выше близкое совпадение появления учения Дарвина о социальном чувстве, как исходном начале нравственности, и книги Милля об утилитарианизме. И тот и другой видят основу нравственности в её полезности. Для одного нравственно то, что обеспечивает «наибольшее благо наибольшего числа», для другого эта социальная нравственность потому и упрочивается, что она полезна. Таким образом, оба учения взаимно пополняются и служат объяснением происхождения и развития нравственного чувства в прошлом. Человек должен признать, что в прошлом всем, не только во внешнем органическом мире, не только в своём физическом строении, но и в том, что составляет его личное превосходство, он обязан отбору.

Последовательное развитие нравственных достоинств человека до самых высших, до чувства самоуважения (Self-respect) превосходно прослежено у Сутерланда в его, на мой взгляд, недостаточно оценённой книге.

Переходим теперь к рассмотрению роли естественного отбора по отношению человека в его настоящем. Противники дарвинизма и особенно не по разуму ретивые его сторонники старались развить значение «борьбы за существование» в самой её отталкивающей форме, как необходимый, будто бы, вывод из этого учения в применении и к настоящей деятельности человечества. Но мы видели, что в развитии низших существ, растений и животных «борьбе за существование», т. е. прямой борьбе, должно быть отведено сравнительно ничтояшое место— тем более в развитии человека. Позволю себе повторить, что уже почти двадцать лет тому назад сказал по этому поводу: «Учение о борьбе за существование останавливается на пороге культурной истории. Вся разумная деятельность человека одна борьба — с борьбой за существование». Борьба за существование только результат закона Мальтуса [10] — результат несоответствия между средствами существования и ростом населения, а разумная деятельность человека в сфере материальной вся к тому направлена, чтобы увеличить эти средства существования, т. е. к ослаблению борьбы, не к тому, чтобы вырывать изо рта другого, а создать новое. «Человек, — как метко заметил Гёкслп, — способствует не переживанию наиболее приспособленного, а приспособлению наибольшего числа к переживанию». Таким образом, в сфере материальной человек не ждёт пассивно, чтобы природа пришла к нему па помощь неуклюжим и жестоким аппаратом своего отбора, а идёт путём сознательного, прямого воздействия на неё. Ещё более обнаруживается это в сфере умственной и нравственной. Нравственное вначале побеждало эгоистические стремления индивидуума, как полезное для всех, и уже позднее стало предметом уважения, культа, как нравственное или, выражаясь языком экономического материализма, как идеологическая надстройка. Не забудем, что в борьбе на умственной почве человек обладает могучим орудием, которого, не имеет животное. Животное может уничтожить врага — и только; человек обладает силой превратить врага в союзника — силой убеждения. При обсуждении роли отбора в деятельности человека в его настоящем, в фазе его развития ещё важнее следующее соображение. Здесь он является в двоякой роли: как объект изменяющийся и как условие изменяющее — как живая среда (и здесь Дарвин, Милль и Маркс сходятся). Дарвин придаёт значение одобрению и порицанию окружающих, духу подражания и так далее, т. е. воспитанию. Гальтон делит все воздействия на развитие человека на две группы: Nature and Nurture — природа и воспнтание. Под первым on разумеет прирождённые качества, под вторым — приобретаемые воздействием извне, т. е. в широком смысле воспитанием, т. е. воздействием самого человека на себя. Это могущественное средство верно оценивали наши шестидесятники в поднятом позднее насмех выражении «среда заела». Конечно, как социальный двигатель, это сознание вредного и благотворного действия живой среды было важнее сменившей его в следующие десятилетия проповеди внутреннего самосовершенствования, шедшего рука об руку с каким-то равнодушным отношением к среде, каким-то квиетизмом, являвшимся несомненным фактором регресса. Не забудем, что современная наука признаёт в организме не вечно неподвижную форму, а нечто сохраняющее с собою сходство только при одинаковости условий — откуда и зависимость нравственного типа человека от нравственной среды, его окружающей, на него влияющей, но и от него зависящей. Изменяется среда, изменяется и человек. Вспомним, что рядом с искусственным отбором наука выдвигает и экспериментальную морфологию, т. е. изменение не путём использования доставляемого природой готового материала, а собственным созиданием нового желаемого материала путём непосредственного воздействия на первоначальный фактор — изменчивость — и мы ещё более оценим значение фактора воспитания. А если возразят, что многие явления такой изменчивости сохраняются только в присутствии вызвавшего их условия, то это ещё более подтверждает необходимость при воспитании заботиться о сохранении благоприятствующей его результатам социальной среды. Иначе мы будем присутствовать при явлениях, наблюдаемых, например, при переходе нормальных типов (животных, растений) в паразитарные, переходе, обыкновенно выражающемся в атрофировании, в вырождении высших сторон организации: органов движения, чувств, нервной системы. Не те же ли явления вырождения высших сторон жизни наблюдаются и на переходящих к паразитному складу жизни классах человеческого общества?

Таким образом, в сфере умственных и нравственных проявлений своей деятельностп человечество всё более и более уклоняется от прямой борьбы п зависимости от слепого отбора. Жизнь и борьба людей в значительной мере заменяются жизнью и борьбой идей и побеждают из них опять те идеи, которые нравственнее, полезнее, более соответствуют «наибольшему благу наибольшего числа».

Подведём общий итог этим лекциям, вернёмся к нашему вступлению.

С первых слов первой лекции мы сказали, что так называемая естественная история в течение девятнадцатого века стремилась стать действительной историей. Во второй указали, что этим пополнились бы пробелы в двух наилучших системах естествознания, в системе Юэля и Конта. Первый, установив группу палэтиологических наук, остановился на полпути, установив только палэтиологию неорганическую — геологию, и отрицая возможность дополнить её палэтиологией органической, т. е. исторической биологией. Конт, в свою очередь, деля, как мы видели, биологию на статическую и динамическую, далее подразделяет биостатику на анатомию, или биостатику отдельного организма, и на биотаксиюу или статику всего органического мира. Но, переходя к динамике, он устанавливает только динамику индивидуума, т. е. физиологию; группы, соответствующей биотаксии в динамике, в его системе не находится; эту же недостающую группу должна пополнить биодинамика, т. е. историческая биология. Эти пробелы Юэля и Конта и пополняет дарвинизм. Таким образом, применение исторического метода, который Конт считает исключительным уделом одной социологии, благодаря Дарвину начинается уже в биологии и служит существенным соединительным звеном между этими двумя областями наук. Мало того, в той же лекции мы старались показать, что и в обратном направлении введение исторического метода в биологию не вносит в неё чего- либо чуждого предшествующим в системе Конта наукам, не порывает связи её с анорганологией, — и действительно, в течение всего века мы встречаем стремление ввести историческую идею и в область этих наук: Лаплас вводит её в астрономию, Лайель — в геологию, причём предъявляет требование, чтобы геолог в своих объяснениях пользовался только «существующими причинами», требование, на котором настаивал уже и Конт, категорически заявлявший, что предположение о существовании в прошлом причин, неизвестных в настоящем, — противно духу положительной науки. Наконец, с торжеством дарвинизма, астрономы, как Локиер, Лоуэль и др., прямо ставят на очередь задачу об эволюции миров. С другой стороны, сам Дарвин проникает со своим учением в область социологии,а Маркс требует, чтобы экономика стала естественной наукой.

В пятой лекции мы упоминаем о том, как в начале XVIII века с Вико сама история} в свою очередь, пытается стать естественной историей. Но полное её освобождение от теологического творца и промыслителя (Августин, Боссюэт) или метафизической идеи (Гегель) и др. осуществляют только во второй половине девятнадцатого Бокль и Маркс. Мост между биологией и социологией в форме применения исторического метода строится одновременно с обоих концов Дарвином и Марксом, как это превосходно выразил Энгельс в своей речи над могилой своего друга: «Как Дарвин открыл закон развития органического мира, таким же образом Маркс открыл закон развития человеческой истории, заключающийся в том простом, прикрывавшемся до него идеологическими наслоениями, факте, что люди должны прежде всего позаботиться о своей пище, питье, жилище и одежде и потом уже могут заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д., что, следовательно, производство непосредственных материальных условий и заодно с этим экономическая ступень развития того или другого народа, или того или другого исторического периода в данный момент образуют основу, из которой развились государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления людей соответствующей эпохи и из которой следует исходить в объяснении всех этих явлений. Предшественники Маркса шли обратным путём»[11]. История, как «повая наука», научно-исторический метод, связывающий всю совокупность наших знаний о природе со включением человека, история, сообщающая человеку ту умственную мощь, которою Байрон наделил своего духа земли, кому «the past is as the future present» — «и прошлое, как будущее, в настоящем», — вот одна из характеристических черт современного периода в развитии наук.

как Дарвин открыл яакон разлития органического мира, Маркс открыл 8акон развития человеческой истории: тот скрытый до последнего времени под идеологическими наслоениями простой факт, что люди раньше всего другого должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, — прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств существования и вместе с тем каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образует основу, из которой развились госуда|>ственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой поэтому они должны быть объясняемы, — а не наоборот, как это делалось до сих пор». Ред,

>4'

Cytisus Adamiпрививочная помесь С. laburnum и С. purpureus.

АMedicago saliva; В

Medial go falcatn; Cпомесь А и ВMedico go media. С акварели Строганова.

ТАБЛИЦА IV

Помеси двух разновидностей Mirabilis Jalappaalba и rosea. Ацветы двух родителей и двух поколений помеси. Встатистическая схема двух родителей и четырех поколений помеси

(по Корренеу).

Salix caprea. S. viminalis. S. aurita, S. repens. S. cinerea. S. incana. Помеси шести видов ивы попарно и трех помесей, вновь попарно, в помеси второго порядка (по Вихура). Естественное самопсчатание ( N atursclbstdruck).

  • [1] «К критике политической экономии». Ред.
  • [2] Принцип этот принято приписывать Бептаму, но его высказал ещов XVI11 веке Пристли, как это признавал и сам Бентам. % Как это превосходно указывал в своей критике Шопенгауэра Больцман. См. мою статью «Антиметафиэик» в сборнике «Наука и демократия».[См. Соч., том V, стр. 365. Ред.J
  • [3] *Alles das Finden und Machen gebt mir wie in einem schdnen starkenTraum vor>. «Всё, что можно назвать найдённым или сделанным мною,происходит во мне словно в каком-то чудном и крепком сне».
  • [4] Все курсивы мои.
  • [5] Наконец, способность к импровизации, встречающаяся у велпквхкомпозиторов, не доказывает ли она, что сохранившиеся их произведенияне дают меры их первичной производительности?
  • [6] В свою очередь являющейся результатом колоссальной памяти. Моцарт прямо говорит, что лучший дар, полученный им от оога, — память.
  • [7] «Добрый бог всегда принимает сторону больших батальонов». Ред.
  • [8] А. С. Пушнин (1799—1S37). Ред.
  • [9] «Эго убило то* — известное выражение Виктора Гюго.
  • [10] См. примечание редакции на стр. 115—116. Ред.
  • [11] Эта цитата в собрании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса (Парт-нздат, 1933, т. XV, стр. 652) переведена следующим образом; «^Подобно тому
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ