Общественное сознание: эпистемологические аспекты

Общественное сознание — сложный феномен. Это универсальный атрибут, поскольку все люди обращаются к тем или иным его формам. Оно касается каждого из нас. Мы замечаем политику, экономику, право, искусство, религию, когда они слишком вмешиваются в нашу жизнь и это раздражает, или же слишком ухудшают качество и уровень нашего бытия. Общественное сознание, как известно, имеет индивидуальное и общественное проявления. Ученые обычно либо возмущаются, либо иронизируют над поверхностностью массового общественного сознания. Но какие-то знания о праве, экономике, политике приобретают все, без этого трудно выстраивать свою жизнь, решаем ли мы, какой партии отдать предпочтение или оцениваем целесообразность политического курса, как отнестись к закону или реформе.

Теоретическое общественное сознание (один из уровней социальногуманитарных наук, наряду с эмпирическим) отличается от обыденного, массового. Последнее формируется стихийно (если, конечно, не принимать во внимание особые программы манипулирования им), в повседневной практике, его субъектами могут оказаться все, включая ученых. Его черты — фрагментарность, бессистемность, противоречивость, эмоциональность, подвижность. Обыденному общественному сознанию свойственны деформации, подчас трагические, поскольку сиюминутные приоритеты не стимулируют размышлений о последствиях и ответственности.

Теоретическое сознание предполагает более строгое понимание: это есть целенаправленно создаваемая система рациональных суждений, дающих научное объяснение и понимание того, что происходит в обществе. Во времена Третьего Рейха те немцы, которые считали, что во всех бедах в германской истории виноваты евреи, искали тенденциозно-селективное подтверждение своим взглядам в прошлом, повседневной жизни и текущей политике. И находили. Но тогда встает вопрос об уровне их исторического и политического сознания, что и привело их к разрушительной войне. Иначе говоря, чтобы сделать адекватный выбор, мало просто обращаться к прошлому и повседневной жизни, нужна убежденность в необходимости достоверного знания о них.

Социально-гуманитарные науки выявляют параметры массового сознания и придают им максимальную точность, чтобы наши знания о об обществе, культуре, праве, политике, экономике, истории не ограничивались тем, что является актуальным лишь в данный момент. Одной из целей социально-гуманитарных наук является создание запаса знаний, открытых для многомерного использования, а не просто отражения настоящего.

Каждая социально-гуманитарная наука выстраивает свои системы категорий, модели, классификации, типологии, претендуя на их широкое применение. Однако на этапе неклассического развития, очевидно, фундаментальной предпосылкой социально-гуманитарных наук является признание автономности каждого контекста, ситуации (объекта исследования) как уникального проявления человеческого духа с присущими им культурой и ценностями как в прошлом, так и в настоящем. Политолог, экономист, юрист, философ, историк, социолог не стражи вечных ценностей. Они призваны стремиться понять каждую социальную, культурную, политическую, правовую, экономическую ситуацию в ее собственных категориях, уяснить её смыслы, а не навязывать свои. Они должны также осознавать, что их представления могут отличаться от тех, которые царили в исследуемом контексте.

Социально-гуманитарное сознание на его теоретическом уровне основывается на трех эпистемологических принципах—различие (различение), учет контекста, процессуальность социальной жизни.

1. Различие (различение) означает осознание того, что ситуацию и время, в которых находится исследователь, с одной стороны, и все другие состояния и времена как объекты его исследования, т.е. Иное — с другой, разделяет пропасть. Профессионализм и ответственность исследователя состоит в учете этого различия. Ошибкой является бездумная убежденность в том, что люди в иных или даже похожих ситуациях и в другие времена ведут себя и мыслят так же, как и он. Эти различия лишь частично относятся к материальным условиям жизни. Не столь очевидны, но еще более важны различия в духовной жизни: у людей в иной, пусть схожей ситуации, тем более в иное время всегда другие ценности, приоритеты, надежды, опасения.

Так, Западная Европа и США принадлежат к одному типу цивилизации, однако представления, например, о смертной казни у них различаются существенно: европейцы против смертной казни, в США она практикуется в большинстве штатов. В демократическом королевстве Нидерланды терпимое отношение к наркотикам, в не менее же демократических близлежащих Германии или Франции за их распространение полагается немалый срок, а в Сингапуре или Саудовской Аравии могут и казнить. Представления о полномочиях регионов России в момент их обретения отличались у Татарстана, Башкортостана, Якутии, Ингушетии, Чечни, Приморского края, Калининградской области, не говоря уже о различных политических силах. Социал-демократы России начала XX в. — вовсе не те же самые по своей сути силы, что считают себя таковыми в начале XXI.

Конечно, Иное (состояние или прошлое) в мире социального не бывает полностью незнакомым. Исследователю известно и чувство узнавания, когда, например, он, например, видит в России одни и те же проявления бинарно-дихотомического («либо — либо», «кто не с нами, тот против нас»), манихейского мышления, с одной стороны, у большевиков начала XX в., а с другой — у «реформаторов» и «приватизаторов» в его конце, или обнаруживает общие признаки федеративного устройства в Австралии, Австрии, Германии, Венесуэле, России, США, Индии и т.д. В определенном смысле можно считать, что любая социально гуманитарная наука — «это переговоры между известным и неизвестным».

2. Учет контекста требует понимания того, что объект исследования нельзя вырывать из окружения. Само выявление различий (предшествующий эпистемологический принцип) способно существенно изменить акценты в социально-гуманитарной науке. Однако этого недостаточно. Одна из ее целей не просто раскрыть различия, но и объяснить, следовательно, погрузить в конкретный контекст — исторический, политический, экономический, правовой, социокультурный и т.д. Это жесткий стандарт научности, требующий обширных знаний. Однако среди прочего именно этим профессионал отличается от любителя. Последний, работая, например, над темой «Какую Россию мы потеряли» (кинорежиссер С. Говорухин) и излагая свои результаты в популярных статьях в газетах, телепередачах или даже фильмах, способен выявить ряд положительных явлений в России до 1913 г., определенным образом сгруппировать цифры, статистические данные и сделать далеко идущие выводы. Трудности у любителя возникают не из-за недостатка фактических данных, а как результат неглубокого их освоения и, соответственно, недостаточного понимания комплекса условий, исторических, экономических, геополитических, социокультурных и т.д., в которых находилась в это время страна. Множество книг и документальных фильмов сегодня из серии любительских (конъюнктурных).

Для профессионала достижения предреволюционной России неотделимы от ее болезней, а революции 1917 г. — результат не столько заговоров и переворотов, сколько этих болезней. Профессиональные навыки и научная честность побуждают его протестовать против одностороннего изображения многомерных по своей сути ситуаций и процессов; необходимо адекватное встраивание их в соответствующий контекст.

3. Трактовка жизнедеятельности общества как процесса, связи между событиями и феноменами во времени как будто бы очевидна, но тем не менее реализуется не всегда. Однако он придает им больший смысл, нежели рассмотрение их в изоляции.

Так, современных историков, как и их предшественников, может по-прежнему интересовать Мюнхенское соглашение 1938 г., в результате которого от Чехословакии была отторгнута Судетская область. Однако сегодня недостаточно рассматривать его просто как яркий пример агрессии Германии, его необходимо исследовать в контексте, например политики с позиции силы, с одной стороны, политики «умиротворения» — с другой (Англии и Франции), вообще тоталитаристских интенций в истории XX в. — с третьей. Конкретные действия деятелей Французской революции или Наполеона должны привлекать внимание не сами по себе, а как проявление масштабных и драматических процессов становления классического буржуазного общества во Франции с точки зрения широкого спектра проблем — правовых, экономических, политических, культурных, классовых, религиозных, военных и других.

Нынешнее состояние дел в обществе возникло за счет процессов эволюции, перемен, роста, упадка, попятных движений в прошлом. Это нынешнее состояние нельзя раскрыть, не обратившись к его корням, ибо современность является продуктом истории, хотя и прошлое не сохранилось в неизменности. Любой аспект нашего духа, культуры, поведения, быта, повседневной жизни — результат процессов, происходивших в прошлом. Поскольку деятельность людей во всех сферах изменяет мир, необходимо видение исторической перспективы, раскрывающей динамику перемен во времени. Поэтому историческое введение в любую проблему правового, экономического, политического, социокультурного исследования, а также соответствующие курсы для студентов и аспирантов должны быть основательными и охватывать продолжительные временные периоды

Итак, социально-гуманитарное сознание на его теоретическом уровне основывается на признании автономности исследуемого объекта, изучении его генезиса, реконструкции во всей «инаковости», «особости», и лишь после этого предполагает применение добытых результатов в социальной практике.

Массовое же социально-гуманитарное сознание характеризуется избирательным отношением к любой социальной ситуации или проблеме. Это обусловлено стремлением удовлетворить текущие потребности, взятые вне значимого или широкого контекста. Это избирательное отношение массового сознания объяснимо, но не приближает к истине. Разрыв между теоретическим и массовым сознанием, безусловно, сохраняется, достигая нередко глубин пропасти. Хотя они взаимно и влияют друг на друга, однако по-разному: теоретическое сознание способно внести в массовое элементы научности, массовое же сознание деформирует теоретическое, если его воздействие окажется слишком значительным, и отдаляет от научной истины.

Есть три характерные черты массового социально-гуманитарного сознания, обладающие серьезным искажающим эффектом в процессе познания социального — традиционализм, мифология золотого века, идея прогресса.

Традиционализм в сознании и картине мира масс здесь рассматривается как чрезмерное упование на традиции и прецеденты, что сближает его с познавательным консерватизмом. Тема традиции слишком обширна, чтобы здесь ее обсуждать подробно (есть обширная литература). Адекватное отношение к традиции в общем виде выражено словами польского философа Л. Колаковского: «Если бы люди хранили безусловную верность традиции, они и поныне жили бы в пещерах, но если бы они порвали с ней совершенно, им пришлось бы вернуться в пещеры».

Следование традициям и прецедентам естественно: многое из того, что совершалось в прошлом, считается руководством к действиям в настоящем. Традиции важны для сохранения культуры, идентичности и т.д., хотя и не всегда. Однако фанатизм, превышение меры в следовании традиции в ходе постижения социального, акцент на традициях делает приращение нового знания, а то и наличие здравого смысла, проблематичным и минимальным.

В современном обществе с его неравновесной динамикой и изменениями в экономике, иерархии институтов, в культуре, политике, праве и т.д. некритическое отношение к традициям массового сознания и ученых контпродуктивно. Оно избирательно полагает многие феномены социальной жизни неизменными и ведет к продлению «отошедших в историю» внешних форм. К примеру, по мнению британского ученого Д. Тоша, «одной из причин знаменитой стабильности парламентской системы в Британии является то, что сам парламент обладает престижем 700-летней истории в качестве «матери парламентов». Это укрепляет его легитимность: можно услышать, что парламент прошел проверку временем, что он всегда служил гарантом конституционных свобод и т.д. Но результатом этого является и нежелание честно задать себе вопрос: насколько эффективно он работает? Способность палаты общин к «сдерживанию» исполнительной власти после Второй мировой войны резко снизилась, но до сих пор гигантский, основанный на традиции престиж парламента блокирует все требования по его реформированию» (Д. Тош. «Стремление к истине». — М., 2000).

Авторитет традиций в обществе высок, и правящие группы, жрецы, маги, советники, эксперты, политтехнологи в разные времена специально реанимировали или выдумывали их для укрепления собственных позиций. Так, президент Украины В. Ющенко в середине 2000-х гг. достал из «исторических шкафов» «скелет» гетмана Мазепы и попытался объявить его национальным героем Украины, борцом против имперской России.

Бесспорно, традиции в некоторых областях нужны, однако, вероятно, менее всего в политике и экономике, где их трактовка как критерия, ориентира или Ариадниной нити способна привести к непредсказуемым и нежелательным последствиям.

Можно сказать, что традиция не тождественна историческому, правовому или политическому сознанию, «но представляет собой особую его разновидность, связанную с преобразованием неоднозначных фактов прошлого в однозначные ценности настоящего»[1].

Особенно опасна абсолютизация традиций при обращении к национальным проблемам. При всей приверженности принципам научности представители социально-гуманитарных наук участвуют в исполнении социальных заказов, создавая конъюнктурно-одностороннюю «историю нации». Их увлекает волна массового сознания, поднятая националистическим умонастроением, и многие из них не видят различий и противоречий между профессионализмом и этикой, с одной стороны, и тенденциозной работой над приукрашенным образом нации — с другой. В результате часть из них, совмещая роли ученого и националиста, в своих трудах изображают нацию, к которой они принадлежат, как общность, приверженную высоким ценностям — демократии, парламентаризму, свободе, правам человека, законности, высотам духа, воинской доблести и т.д. — в зависимости от политической потребности — не менее как со времен царя Гороха. Некоторые, например, всерьез ищут свидетельства происхождения своей нации не иначе как от атлантов.

В подобных случаях реальность не имеет значения. Национальность, культура, политика, история, религия, право сводятся в единую константу. Примеров подобного рода можно найти во множестве по всему миру — от Поднебесной и Древнего Рима, германского нацизма и идеологии расовой сегрегации в отношении к неграм («афроамериканцам») в США до «Великой Албании» и не менее «великой Ичкерии». Как правило, это порождает ощущение национальной «избранности» или «исключительности», но не имеет никакого отношения к социально-гуманитарным наукам и истине. Подобная методология несостоятельна, поскольку: 1) избирательна и обращается только к тем феноменам, которые не противоречат формируемому образу; 2) фактически исключает какое-либо различие между «тогда» и «теперь», т.е. динамику нации, полагая ее неизменной.

Особенно легко срываются с языка политиков и юристов «вечные» категории в кризисные периоды. Так, У. Черчилль в годы Второй мировой войны обращался к традиции упорного сопротивления англичан иностранной агрессии, берущей свое начало во времена Елизаветы I и Питта Младшего. Подобная риторика прозвучала во время войны Великобритании и Аргентины за Фолклендские острова в 1982 г., когда М. Тэтчер заявила: «Наше поколение не уступает отцам и дедам ни в талантах, ни в мужестве, ни в решимости. Мы не изменились. Когда война и опасность, грозящая нашим гражданам, заставляют нас браться за оружие, мы, британцы, как всегда действуем эффективно, смело и решительно[2].

3 июля 1941 г. Сталин в обращении к советскому народу в связи с началом ВОВ апеллировал к традициям Александра Невского и Дмитрия Донского, К. Минина и Д. Пожарского, А. Суворова и М. Кутузова, призывая обрушиться на врага с той же силой, что и названные герои отечественной истории.

Эти и другие аналогичные обращения исторически объяснимы, политически мотивированы, обладают мобилизующим и объединяющим эффектом. Однако в их основе лежит не научный анализ, а потребности текущего момента, пусть и жизненно важного. Здесь превалирует концепция неизменной национальной идентичности, что скорее принадлежит реальности мифа или идеологии (что тоже бывает важно), но с научной точки зрения не соответствует действительности и истине.

Второй искажающей формой массового сознания, препятствующей адекватному постижению социального, является завуалированная и в то же время влиятельная мифология «золотого века».

Как и традиции, она обращена в прошлое и, не отрицая факта перемен, оценивает их лишь в одном направлении — изменений к худшему.

Проблема эта не нова, еще Гомер в своих поэмах говорил о прошлом как героическом, золотом времени, а о молодежи — как развращенном и испорченном поколении. С тех пор эта тема встречается у всех народов и во все времена. Эта ностальгия проявляется как реакция на недавние утраты и характерна для сообществ, переживающих быстрые перемены. В силу своей устойчивости она обнаруживает, что надежды и оптимизм не единственная, а часто и не главная реакция на изменения. Практически всегда в массовом сознании существует тревога, беспокойство по уходящему жизненному укладу и порядку. Взгляд в прошлое дает некоторое утешение, являясь духовным бегством от жесткой реальности. Исчезающее на глазах людей прошлое они стремятся воссоздать в своем воображении. В художественной форме это проявляется, например, в создании пронзительных произведений, поэтизирующих, среди прочих сюжетных линий, уходящее время: «Отцы и дети» И. Тургенева, «Обломов» Гончарова, «Вишневый сад» А. Чехова, «Антоновские яблоки» И. Бунина и т.д.

Эти ощущения и взгляды, получая идеологическое подкрепление от уходящих сил, являются существенной характеристикой массового сознания. Но и в теоретическом социально-гуманитарном знании порой присутствует ностальгический импульс. Тогда появляется соответствующая реакция ученых на перемены: революции, перестройки, реформы, изменения в конституционном строе, а также связанные с индустриализацией, коллективизацией, урбанизацией, информатизацией, глобализацией и т.д. В их публикациях прошлое — монархию, Учредительное собрание, деревню, советский строй, как и их проявления в повседневной жизни, если взять отечественную практику, — пытаются изобразить в привлекательном и приукрашенном виде.

Проблема в том, что это есть односторонний взгляд. Негативные черты прошлого удаляются, оно становится проще и лучше, чем настоящее, превращаясь фактически в аллегорию. Избирательная амнезия трансформирует прошлое в «исторический эквивалент мечты о первозданной чистоте или зачарованного пространства, ассоциируемого в памяти с детством». Однако это не только ненадежное руководство к прошлому, но и основа пессимизма и косности в настоящем. Прошлое выступает не как этап, предшествующий настоящему, а как альтернатива ему. Такой подход перемещает субъекта в пространство мифа о золотом веке, в то время как необходимо конструктивное переустройство настоящего.

Еще одна характеристика массового сознания, искажающая теоретическое, — идея прогресса. Она трансформировалась с момента своего появления в философии и науке. Просвещения XVIII в. Постепенно она утвердилась в массовом сознании, превратившись фактически в веру, и в свою очередь стала влиять на теоретическое сознание. Идея прогресса предполагает наличие позитивных перемен в прошлом и продолжение их в будущем. Прогресс означает перемены во времени, наделяемые положительным знаком и моральным содержанием. Прогресс — совершенствование общества и человека, причем на основе достижений прежде всего и именно западной цивилизации. В контексте подобного умонастроения положительно воспринимались, причем всеми сторонами, даже бедствия Первой мировой войны и революций. В них готовы были видеть разрушение обветшалого образа жизни, расчистку почвы для нового, совершенного общества. Так необорим был оптимизм.

Этот оптимизм сильно поблек в скорби двух мировых войн, под бременем, возложенным человеком на природу и биосферу, а также в результате изменений в экономике, технологиях, новых глобальных проблем (терроризм, наркотики, уязвимые группы, СПИД, новые виды бедствий) и т.д.).

В массовом сознании, а нередко и социально-гуманитарных науках понятие прогресса носит оценочный и пристрастный характер, поскольку изначально основано на идее превосходства настоящего над прошлым и Запада над остальным миром. Это способствует некритическому отношению к «настоящему» и западному, использованию любых доминирующих «здесь и теперь» (т.е. на Западе и в настоящем) культуры, идей, ценностей, технологий, политического устройства, права, экономики и т.д.). Прошлое представляется тем меньше заслуживающим уважения, чем дальше удалено во времени, как и многое из того, что находится за пределами западной цивилизации. Результатом становится снисходительное отношение и непонимание Иного — прошлого и незападного. Поскольку последние как бы подтверждают своими незрелостью и несовершенством достижения западной современности, что толку восхищаться их культурными, политическими и иными результатами?

Поэтому, если ученый привержен такой трактовке прогресса, он вступает в конфликт с профессиональной обязанностью объяснять и понимать Иное (в данном случае историческое прошлое и мир за пределами Запада) соответственно его природе, сущности, логике, динамике, а не прогрессистской схеме или графику поступательного развития.

Традиционализм, мифология золотого века, некритическая вера в прогресс — базовые характеристики массового сознания — рассмотрены для того, чтобы подчеркнуть их деформирующее воздействие на теоретическое социально-гуманитарное, хотя существует и обратное влияние. Каждая из них удовлетворяет потребность в защищенности — обещая либо отсутствие перемен, либо перемены к лучшему, либо знакомое и близкое прошлое в качестве отдушины. В результате реальность воспринимается искаженно, поэтому понятно, что социально-гуманитарные науки дистанцируются от массового сознания.

Однако на практике ученые не всегда остаются на почве науки. Влияние массового сознания может проявиться в том, что ученый вольно или невольно выступает в рамках одной из этих парадигм. Журналы и газеты публикуют статьи исследователей, поддавшихся искушению повлиять на массовые представления по этим векторам. Кроме того, ученый и сам занимает ту или иную политическую или идеологическую позицию, и их логика или, того хуже, партийная дисциплина побуждают его следовать определенным курсом. Однако очевидно, что определения, например, «либерал и ученый» и «ученый-либерал» не идентичны. Разница в результатах исследований двух ученых часто обусловлена различием именно их политических и идеологических позиций и проистекающих из этого познавательных подходов. Но в целом профессионалы предпочитают оставаться на уровне науки, которой свойственны иные цели и иная эпистемология. Если массовое сознание отправляется от текущих потребностей, которые изменчивы, но при этом устойчиво отражаются в трех отмеченных его характеристиках, то теоретическое социально-гуманитарное сознание исходит из необходимости познать природу, генезис, сущность, диалектику исследуемого объекта.

Обязанностью профессионалов в их исследованиях является противостояние ложным и искажающим влияниям извне. Однако здесь есть трудности.

Во-первых, общество или его части могут быть глубоко привязаны своим, пусть и неадекватным, социальным взглядам. Популярность ученых не возрастает от того, что они указывают на ошибки. Их научные результаты могут вызвать обвинения (политические, идеологические, националистические) в подрыве авторитета того или иного исторического деятеля, поскольку ставят под сомнение эффективность деятельности, например, Ленина, Сталина, Черчилля, Трумэна, Тэтчер, Пиночета, Мао Цздуна, Бандеры и других, в покушении на основы демократии, в выставлении образа нации в нежелательном свете и т.д.

Во-вторых, у теоретического и массового социально-гуманитарного знания есть точки пересечения. Социальные исследования и размышления не являются исключительной привилегией ученых. В любом обществе существуют люди, которые делают его объектом своего внимания: писатели, журналисты, сценаристы, члены разных комитетов, активисты и помощники, оплачиваемые команды, пиарщики и т.д., которые инициативны, активны (особенно когда это приносит хороший доход или славу, пусть и скандальную). Профессионалы могут дистанцироваться от искажений массового сознания, но немало естественных и привычных сегодня научных специализаций и направлений исследований обязаны своим происхождением социальным потребностям: таковы, в частности, в России проблемы конституционализма, федерализма, соблюдения законности в выборной борьбе и т.д. Массовое сознание и само по себе является темой для социально-гуманитарных наук. Оно играет важную роль в планах социальных субъектов и игроков и социальной жизни в целом, поэтому социально-гуманитарные науки не могут его игнорировать.

Однако при всех точках соприкосновения различие между теоретическим и массовым сознанием не теряет своей важности. Социальногуманитарные науки и массовое сознание расходятся прежде всего в приверженности принципам научности, в понимании необходимости превалирования теоретического сознания над текущей потребностью.

  • [1] Шацкий Е. Утопия и традиция. М., 1990, с. 434.
  • [2] Речь М. Тэтчер в Челтенхеме 3 июля 1982 г. Цит по: Anthony Barnett. Iron Britannia.Allison & Busby, 1982. См. также: ТошД. Стремление к истине. М., 2000, с. 23—25.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >