Полная версия

Главная arrow Политология arrow Демократия как универсальная ценность

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>

10.3. Метаморфемы политической власти

Необходимость совместного решения проблем, которые не под силу отдельным людям, обусловливает формирование сообществ людей. Опасность со стороны сопредельных обществ делает необходимым объединение людей на основе строжайшего соблюдения дисциплины и выработанных обществом правил. Первое объединение – гражданское общество, связанное взаимными обязательствами (как правило, социальными и моральными) людей друг перед другом, второе – политическое общество или государство, основанное на взаимных обязательствах (всегда писаных и закреплённых в законах) граждан и учреждаемых ими институтов власти. Гражданское общество складывается как институт общения, взаимопомощи и взаимной защиты его членов от всех опасностей, а государство – как учреждение этого общества для обеспечения его защиты, прежде всего от внешней опасности.

Некоторые исследователи взаимоотношений гражданского общества и государства не без оснований сравнивают гражданское общество с гомеровским Одиссеем, добровольно давшим привязать себя к мачте корабля и приказавшим не освобождать его ни под какими угрозами, чтобы слушать сладостное пение сирен, не рискуя броситься к ним в море. Но, в отличие от Одиссея, сразу после прохода опасного района высвобожденным экипажем судном отдельные гражданские общества и их члены привязываются государством к конституциям все туже и туже, независимо от меняющихся условий в мире и от того, что само государство давно стало нарушать их. Люди почему-то постепенно привыкают к этому, рассматривая это чуть ли не как норму. Последнее усиливает исключительную монополию государства на законотворчество и принудительную силу.

В самом деле, государство – институт, учреждаемый в соответствии с конституцией, автором которой является гражданское общество, и обязанный действовать строго в её рамках. Это – страж общества, который должен функционировать незаметно для охраняемых, а тем более не в ущерб им. Общество в целом стоит выше конституции и выше права. Последние являются выражением его воли, а воля общества может измениться.

Современное понимание предназначения политической власти исходит из идей Декларации независимости США, сформировавшихся под влиянием политической мысли Европы. Она начинается с констатации факта, что все люди рождаются равными и наделены некоторыми "врождёнными" и неотъемлемыми правами, для обеспечения которых создаются правительства, справедливая власть которых основывается на согласии управляемых. Правительство должно "организовать управление в таких формах, которые наилучшим образом обеспечивают безопасность и благоденствие народа" [9, с. 34].

В США государственная власть учреждалась их первыми гражданами договорным путём с чётким размежеванием прав самих граждан, штатов и федерального государства, функций и полномочий институтов гражданского и политического обществ. И все стороны договора ревниво следили и следят за тем, чтобы никто из них не нарушал это соотношение. Государство уже долгое время воспринимается там как "ночной сторож демократии". Днём же её охраняет и защищает само общество.

Как уже говорилось, Т. Джефферсон настаивал на том, чтобы большинство вопросов организации человеческой жизни находилось в ведении самих граждан, оставалось их личным дедом. Подобный взгляд продолжает доминировать в США и ныне, о чем свидетельствует послание 43-то президента США Д. Буша-младшего конгрессу 27 февраля 2001 г "Правительство должно быть активным, но ограниченным; занятым, но не властным", – говорилось в нём.

В образовавшихся в древности и Средние века государствах, в том числе на территории России, утвердился и до сих пор сохраняется языческий взгляд на природу и возможности власти, или, говоря словами К. Шмитта, смертного Бога [17, с. 101], а соответственно, и адекватного отношения к ней. Правителей здесь именовали не иначе как "богом избранными" или "богом венчанными", "венценосцами". Их портреты как иконы висели как при монархии, так и при республике во всех официальных учреждениях и присутственных местах. В России власть видела своё предназначение в защите страны от вторжений извне и в поддержании существующего общественного строя, независимо от степени его справедливости. Царь считался "хозяином земли русской". Абсолютное большинство россиян, прежде всего русского народа, были превращены в бесправных, находившихся в крепостной зависимости людей, продаваемых и покупаемых правящими здесь кругами. Земля, богатства её недр, как и право участвовать в формировании власти, были полностью отчуждены от них.

Царей сменили бессменные "вожди" и "руководители", затем избранные из их же круга и воспитанные на этих традициях президенты, но представления о предназначении власти здесь остаются без существенных изменений: обеспечение "властной вертикали", единства и целостности страны и поддержание её авторитета в мире как "великой" державы. При этом величие государства ассоциируется с блеском в кабинетах власти, а не с качеством жизни членов общества. Обеспечение свободы, равенства и безопасности граждан, содействие их стремлению к счастью, благодаря чему, в действительности, государство становится сильным и великим, все ещё не значатся среди главных ориентиров государственной политики в России. Как бы из совершенно другого мира звучат заявления первых должностных лиц Российского государства о дальнейшем "усилении политической системы" страны, о президенте "как символе государства" и многое другое.

Существуют объективные показатели соответствия государства своему призванию и ожиданиям гражданского общества. Их много. В первой лекции речь уже шла о критериях демократии. Их наличие является важным моментом характеристики и государства. Вдобавок к ним следует назвать степень общественного согласия и безопасности членов общества, а также роль государства в этом процессе; авторитет государства как арбитра, регулировщика и планировщика социально-политических процессов, верное служение государства и его служащих своему обществу, их компетентность, ответственность, их неразрывная связь с народом, которому они призваны служить; обусловленные всеми данными факторами показатели общественного развития (жизненный уровень, интеллектуальный потенциал, здоровье людей, продолжительность жизни, социальный климат в стране и обществе).

Философы политики многократно доказывали, что чем меньше рычагов влияния будет у государства и чем меньше оно вмешивается в дела общества, тем последнее свободнее. Наилучшим считается то правительство, которое меньше правит [38, р. 114]. Власть в государстве никоим образом не должна превращаться в подобие предпринимательства в пользу исполнителей этой власти, торгующих лицензиями на занятие той или иной деятельностью, бланками с государственной символикой, всевозможными разрешительными или запретительными мерами, определяя, кто и чем должен заниматься. Абсолютное большинство вопросов общественной жизни, особенно экономической, социальной и духовной, должно решаться исключительно гражданским обществам и его институтами. А государство – это специальная служба гражданского общества, призванная обеспечивать в нём соответствующий правовой порядок и стать стражем на. пути опасности извне.

Разумный человек, нанявший сторожа для охраны своего дома, никогда не допустит, чтобы этот сторож, не проявляя должной заботы об охране вверенного ему дома от опасности извне, превращал самого хозяина в подозреваемого и преследуемого. Единственное, что он мажет просить у хозяина (как и государство у гражданского общества) – установить в даме определённые правила поведения его членов и добиваться их строгого соблюдения. Эти правила могут пересматриваться время от времени самим хозяином (гражданским обществам), на не сторожем (государствам), который, безусловно, вправе просить хозяина учесть при этом такие-то и такие-то моменты. Сторож может изменять, совершенствовать лишь способы и методы собственной работы по повышению её эффективности, но так, чтобы они не приходили в противоречие с интересами и ожиданиями его нанимателя. Хозяин (народ) при всех условиях должен сохранять свою власть над нанимаемыми им работниками и учреждаемыми институтами власти, а также право давать оценку деятельности их функционеров.

Прав был Г. Гроций, сравнивая отношения между народом и властью с таковыми между кредитором и должником [26, р. 8-14]. Кредитор вырабатывает условия кредитования и обладает правом принуждать своего должника к строгому выполнению этих условий, прибегая при этом к помощи установленных институтов. Так и народ доверяет часть принадлежащего ему суверенитета государству, а потому вправе требовать от него, чтобы оно пользовалось ею должным образам – только на благо общества, но ни в коем случае не во вред. Лишь в этом случае можно говорить о государстве как о партнёре гражданского общества: оба они преследуют одинаковые цели, обусловленные интересами членов общества.

Сильный и централизованный аппарат государства всегда является инструментом террора и страха [28, р. 5]. И не только. Оно мажет превратиться в некое паразитическое образование, опутывающее общество и душащее его. Там же, где цели государства конкурируют с таковыми его граждан и подчинены задачам приобретения и удержания власти сверх той, что предусмотрено конституцией (а это может быть достигнуто лишь ограничением прав и свобод и унижением граждан), оно превращается в соперника гражданского общества. Американский политолог А. Джеси называет его государством-соперником [29, р. 129].

Следующим логическим шагом после этого становится переход к наихудшему варианту политического общества. Его можно назвать уже враждебным обществу государствам. Такое государство, ассоциируемое только с аппаратом его власти и управления, целиком отчуждается от общества. Оно преследует свои собственные, корпоративные цели, сводящиеся к удержанию власти, обогащению членов корпорации любыми способами, рассматривая гражданское общество только как своего рода охотничьи угодья, объект эксплуатации и нажины, который следует удерживать в неукоснительном повиновении. Всё, что такое государство предпринимает; "особы в интересах страны и её народа, оно делает в собственных интересах, сводимых к иерархически дифференцированным личным интересам чиновничества, и несовместимо с целями общества.

"Горе стране, когда правительство сформировано в интересах партии и фракционных целей", – писал переводчик и комментатор Цицерона Фрэнсис Бэрам [39, р. 51]. Вспомним о дневниковой записи Джефферсона о части людей, склонной к жульничеству и которая: всегда гнездится в местах сосредоточения власти и выгод [43, vol. 9, р. 306]. Во враждебном государстве это происходит особенно откровенно и цинично. Здесь общество и его члены со всеми принадлежащими им средствами, природными ресурсами и даже способностями и дарованиями рассматриваются как собственность государства и даже его первых должностных лиц.

Соперничающее или враждебное государство – это такое государство, чьи цели конкурируют с таковыми его граждан и которое основано на приобретении и удержании власти, что может быть достигнуто подавлением и опустошением граждан [28, 3.3.2].

В отличие от государства-менеджера с его принципами "равенства перед законом", "единообразия в применении закона", "правления закона, а не человека"" [38, р. 18], во враждебном государстве царят воля чиновников и всевозможные подзаконные акты. Они, как правило, являются выражением сиюминутного понимания проблем первыми лицами аппарата власти и управления и принимаются со скоростью печения блинов для "закрытия брешей в правовом поле", а также создания видимости правовой основы своим нелегитимным действиям. При этом данные "законы" связывают только рядовых граждан, но не функционеров власти. Последние живут, действуют, пользуются общественными благами, наделяются особым социальным статусом в обществе по нормам и принципам, ими самими же выработанным, но часто скрываемым от общества, что уподобляет их мафиозной организации. То есть здесь правит не конституция – водя народа, а своего рода законы джунглей, которым пытаются придавать "конституционный" характер.

Враждебное государство всегда имеет характер мафиозности, а потому может быть определено и как мафиозное государство. Доминантой деятельности подобного государства является не общественное благо, не обеспечение мира и безопасности граждан, не содействие их правам, свободам и стремлению к счастью, а прикрываемый "общественным Златом" корпоративный интерес чиновничества. Об обществе, народе, стране думают лить постольку, поскольку они нужны для дальнейшего блага этой корпоративной силы. Здесь царят бюрократизм и волокита, бездушность и безответственность, вороватость и продажность, борьба и соперничество (пауков в банке!), аномия политического общества и отсутствие перспектив, оторванность власти от общества и противостояние государства гражданскому обществу.

Враждебное государство – один из классических типов государственности. Им были и являются все тиранические, оккупационные, диктаторские, а частично и абсолютистские режимы. Этот тип власти учреждён не общественным согласием и конституционными установлениями народа. Он возникает в результате оккупации другой страны, военного захвата, узурпации власти путём государственного переворота и т. д. В истории можно найти примеры также и постепенной эволюции государственности от одного типа к другому ("слабое" или "ограниченное" государство – государство-партнёр – государство-патрон – государство-соперник – враждебное государство).

Восприятие государства в качестве патрона (протектора) гражданского общества или наделение его патронажной миссией не только ошибочно, но и опасно для гражданского общества и его членов. С этого, собственно, начинается превращение государства из необходимого обществу института в свою полную противоположность. Это – веха, вступив в которую, рациональное государство превращается в иррациональное. А между тем, государство по самому своему существу не может быть ни патронам, ни отечествам или родиной человека. Родиной является страна, а патронам и покровителем – социум (народ и общество), причём наибольшую ценность для человека всегда представляют общество и ареал своего обитания (страна).

Это смешение понятий обусловлено тем, что географическим названием страны часто обозначают одновременно и соответствующее ей общество, носящее, как правило, имя того или иного народа, а также учреждённое им государство. Здесь мы имеем д ело со своего рода триединой общностью, каждая ипостась которой имеет своё уникальное содержание и смысловую нагрузку. Т. Пейн достаточно убедительно объяснил это применительно к обществу и государству. Его современник и оппонент Э. Бёрк пытался вделать то же самое применительно к триаде понятий: "страна", "родина" и "отечество", указывая на многозначность содержания этих понятий.

Страна понимается прежде всего как географическое понятие или единица (Америка, Индия, Китай, Россия). В то же время она воспринимается и как моральная ценность (определённая, веками сложившаяся система национальных ценностей, социальных связей, общественных институтов по их поддержанию, в результате чего складывается своего рода защитная сеть, не позволяющая отдельным членам общества оказаться на дне). В этом случае понятие "страна" почти целиком совпадает с понятиями "родина" и "отечество", а если государство действительно стоит на страже безопасности страны и народа, то и с понятием "государство". Житель страны, член общества и гражданин государства в таком случае неотделимы от этого совокупного целого (страны, общества, отечества, родины и государства), их безопасность тесно взаимосвязана. Здесь чувство единства человека и его родины, его слияние с ней и готовность сделать всё для её блага, вплоть до готовности жертвовать собой, принимают естественный характер.

Но если хозяин (народ), говоря словами Э. Бёрка, "изгнан из страны и она оказывается во владении грабителей" [24, р. 29, 30], то страна, в моральном смысле отделяется от страны в географическом смысле – остаётся только её географическое название. Жители страны лишаются и родины. Если быть точными, зги суждения исходят ещё от Августина, который, в свою очередь, использовал мысли Цицерона. Последний, в частности, видел различия между формой и содержанием рассматриваемых явлений. "Благодаря нашим порокам, а не нашим несчастьям, – писал он, – мы сохраняем наше славное содружество (республику – Д. М.) только по имени, а по сути мы его уже давно потеряли" [39, р. 112].

Аналогичная ситуация складывается и тогда, когда страна приватизируется государствам в лице его аппарата, когда должностные лица государства ведут себя в ней как браконьеры в чужих водах и в лесах или в охотничьих угодьях. Подобные порядки противоестественны и могут быть поддержаны лишь временно путём установления государственного деспотизма, который способен принимать форму власти как одного деспота (тирана), так и коллективного (ассоциированного) деспота ("семьи", "клана", "тандема"). В такой стране всё как бы переворачивается с ног на голову, и понять деяния "её государства" здравым умом просто становится невозможно. Здесь функционирует исключительное многообразие соперничающих друг с другом институтов власти, часть которых является не предусмотренными конституцией и действующими параллельно с конституционными органами.

Но определяющие судьбу страны и народа решения формулируются первыми лицами именно в этих неконституционных и соперничающих институтах, что делает сами решения нелегитимными. Извне может показаться, что в обществе царят всеобщий мир и стабильность, но этот мир какой-то странный и тревожный. Он основан на пассивной покорности граждан, поддерживаемой мафиозным принципом "омерта".

Ещё Б. Спинозой было замечено, что мир означает не только отсутствие войны, но и определённое состояние душ людей, проникнутых чувством их достоинства. Это – союз и единство мнений граждан и учреждаемых ими институтов. Страну, чей мир зависит от лености её жителей, "ведомых подобно овцам и приучаемых к рабству, правильнее назвать скорее пустыней, чем содружеством" [40, р. 63], – писал он. В близком к: этому духе высказывался также и побывавший в России в конце 1830-х гг. и поражённый странной покорностью бесправного русского народа А. де Кюстин. "Подъярёмный народ всегда достоин своего ярма: тирания – это создание повинующегося ей народа", – заключал он и предсказывал возможность в России ещё более радикальной революции, чем в Европе [14, с. 51].

Само гражданское общество, поддерживая (как правило, по инициативе и указанию властей) сомнительные постулаты (о доверии власти, покорности и законопослушании граждан), нередко способствует утверждению пренебрежительного к себе отношения со стороны способного на всевозможные превращения Левиафана. Это происходит тогда, когда гражданское общество уступает своё право на авторство Основного закона страны учреждённому им государству, которое постулирует в нём самоё себя, своё собственное видение и понимание роли человека и гражданина, его прав и обязанностей, а также ведущую роль политических институтов в обществе.

Усилению зависимости гражданского общества от учреждённого им государства и превращению последнего во враждебный этому обществу институт в огромной степени способствует также недооценка обществам важности строжайшего соблюдения всех принципов конституционализма. Прежде всего, строго следует руководствоваться принципом конституционного большинства, согласно которому только нормы, одобренные и принятые абсолютным большинством граждан – участников политической жизни общества, а в совокупности верховного суверена, могут и должны считаться конституционными и легитимными.

Вспомним, что теоретики демократии исходили из того, что суверенитет общества вверяется совету или ассамблее. Водя общества определяется конституционным большинством участников этой ассамблеи. Принцип конституционного большинства варьируется от трёх-пяти (применительно к гражданам) до четырёх-пяти (применительно к субъектам федерации) субъектов политического процесса. В проекте Конституции Европейского союза эта норма закреплена официально (ст. 24, п. 1). Если этого не сделать, то демократический принцип воли большинства как закон управления обществом может быть легко заменён принципом води "активного меньшинства", что, в свою очередь, ведёт к резкому сужению круга активных участников политического процесса и возрастанию возможности овладения властью путём подкупа избирателей.

Ответ на вопрос, кто и с какой целью может подкупить избирателей, очевиден: тот, кто обладает богатством и преследует цели как приумножения этого богатства всеми возможными способами, так и ухода от ответственности перед обществом за свои противоправные действия, используя власть как щит.

Проницательный Джефферсон предупреждал свой народ, что там, "где закон большинства перестают признавать, там правление (народа) кончается, возникает право сильнейшего; и жизнь, и имущество принадлежат тому, кто может ими завладеть" [43, vol. 16, р. 337]. А уменьшить опасность купли и продажи голосов можно, сделав избирательные процедуры предельно прозрачными и подконтрольными обществу, а также максимально увеличив количество голосующих, т.е. введя в стране не просто всеобщее избирательное право, а обязательное избирательное право.

Любой мандат на власть должен принадлежать лишь тому, за кого высказалось большинство граждан округа, внесённых в списки избирателей. Известно, что присутствие менее половины, а при вынесении фундаментальных, имеющих силу закона, решений – даже менее двух третей членов института (ассамблеи, собрания, совета, заседания), делает их неполномочными, и это ни у кого не вызывает сомнений. Как же можно считать менее половины и даже менее четверги граждан избирательного возраста правомочными уполномочивать кого-то на решение дел, затрагивающих интересы всей страны, всего общества и государства?

Стремление государства к постоянному снижению порога явки избирателей говорит не только о его безразличии к судьбам интересов общества и страны, но и о прямой заинтересованности Левиафана в максимальном сужении круга сознательных участников политического процесса. Чем меньше число людей, формирующих впасть, тем легче и дешевле будет купить или узурпировать эту власть. Враждебным государствам нужна не реальная демократия, которая смертельна для них, а только видимость демократии.

Ослабляя контроль над учреждаемыми им институтами власти, восхваляя выдвигаемых им из своей среды функционеров и щедро разбрасываясь доверием (нередко даже авансам), гражданское общество ускоряет своё движение навстречу зависимости. В большей степени это характерно для обществ Востока, членов которых ещё древнегреческий философ-правитель Агесилеус называл "самыми худшими из свободных людей и самыми лучшими из рабов" [36, р. 102]. А между тем, "доверие везде является родителем деспотизма. Свободное правительство основано на ревности, а не на доверии. Ревность, а не доверие, предписывает ограничения конституции, связывающие тех, кому мы доверяем впасть" [43, vol. 17, р. 388].

Гражданское общество не должно отказываться от своего естественного права на повседневный контроль над тем, как его "слуги" выполняют возложенные на них обязанности, от права наказывать нерадивых из них вплоть до досрочного лишения мандатов на власть, замены правительств целиком и даже насильственного свержения. Оно должно сохранить за собой возможность постоянной и частой ротации функционеров и исполнителей тех или иных политических функций.

В начальный период складывания демократических республик бесспорность этих положений не вызывала сомнении у их основателей. Функционеров государства, как мы помним, Д. Адамс сравнивал с пузырями над поверхностью моря: они лопаются и возвращаются в общую массу [41, р. 291]. Утвердившаяся впасть, пытаясь ограничить влияние гражданского общества, уже сама выработала нормы, устанавливавшие пределы и формы контроля общества над ней. Постепенно исчезли нормы отзыва не оправдавших доверия народа функционеров, за исключением президента и судей в некоторых государствах, конституциями которых предусмотрена довольно сложная и нереальная для осуществления процедура импичмента. Лишили народ и права на применение насилия в отношении власти, провозгласив легитимными только вписанные ими же в конституции методы и средства борьбы, хотя, как уже говорилось, общество в целом и народ стоят выше конституции, являющейся выражением их воли.

Между тем, насилие со стороны общества всегда легитимно и становится необходимым, когда конституции устаревают, не отвечают чаяниям и ожиданиям народа, перестают быть выражением води общества, а институты политической власти всячески препятствуют народу выразить свою волю с учётом изменившихся условий и интересов общества и реформировать государство в этом направлении. Следует согласиться с Д. Бьюкененом и Г. Таллоком, которые на основе анализа уроков истории делают логичный вывод о том, что "государство не должно обладать монополией на силу" [23, App. 2.57].

Гражданское общество может быть спокойным, когда его политическая составляющая функционирует как политический менеджер общества. Претензии политического общества на роль патрона и покровителя гражданского общества тревожны, функционирование государства как соперника опасно, а как враждебного гражданскому обществу образования – нетерпимо. В таком случае общество должно обладать достаточной силой и волей для того, чтобы немедленно изменить это алогичное положение, восстановить свой суверенитет в полном объёме и модернизировать государство.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>