Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow ЭСТЕТИКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Генезис языка и вербальной коммуникации

Теперь, когда у пас есть мифологическая модель мира, показывающая, на каком «этаже» мировой оси обитают боги, а на каком — люди, где прячутся низшие во всех отношениях существа, олицетворяющие все злое, мы можем заняться выяснением того, как обустроен человеческий мир, как происходило его конструирование в процессе движения от протоцивилизации (или нулевого цикла цивилизации) к первым древнейшим цивилизациям.

Надо помнить, что в «доисторическую» (дописьменную) эпоху главным средством коммуникации был ритуал, представлявший собой комплексное психосоматическое действие. Все дошедшие до нас вещественные остатки ритуала, называемые памятниками первобытного искусства, представляют собой не более чем следы, знаки-индексы этого сложнейшего многозначного действа. Можно согласиться с Льюисом Мамфордом, что генератором социокультурного развития было само это коммуникативное событие, в котором развивался и совершенствовался человеческий ум, а не выделка орудий, которая ведь тоже представляла собой часть какого-то более сложного магического действия с участием каменной «заготовки».

Иначе говоря, надо заняться анализом ценностно-символической организации пространства, через которое протянулись линии коммуникации как в вертикальном, так и в горизонтальном плане: общение людей с богами, богов — с людьми и людей между собой. Прежде всего мы должны постараться понять, как архаический человек овладел языком, ибо язык - основа всей культуры.

Важное замечание

Вопрос овладения человеческим языком очень сложен и многопланов, поэтому по разделам происхождения грамматики, фонетики, синтаксиса и другим специальным лингвистическим проблемам советуем обратиться к соответствующим учебникам. Мы же остановимся только на гипотезе происхождения слов.

Будем исходить из концепции выдающегося отечественного филолога- слависта Александра Афанасьевича Потебни (1835—1891), который считал себя последователем В. Гумбольдта. В своих основных трудах («Из записок по теории словесности», «Мысль и язык») Потебня развивал идею Гумбольдта о том, что язык есть «вечно повторяющееся усилие духа сделать членораздельный звук выражением мысли», поэтому он начинал изучение природы языка с анализа структуры слова. Потебня подчеркивает, что слово не совпадает с понятием, носителем которого является. Понятие отражает сущность явления, а слово воспроизводит один (иногда не самый существенный) признак, по которому узнается все явление или предмет. Однако это такой признак, который оказал наиболее сильное впечатление на психику. Например, в слове «медведь» мы ясно слышим мед и вед. Вероятно, пристрастие к меду и всему сладкому было той особенной чертой лесного зверя, которая в наибольшей мерс поразила людей, потому и было придумано это имя, ставшее общеупотребительным (настоящее, тотемное имя медведя табуировано).

Звучание слова Потебня называет внешней формой, этимологическое значение — внутренней формой, образом, а мысль, выражаемую словом (современное значение слова, понятие), — содержанием слова. Например, представление о столе может включать в себя его форму, стиль, материал, из которого он сделан, но этимологическое значение слова «стол» — ‘нечто простланное’, так как его корень — стл. На основании этого мы можем сделать вывод, что существительное стол производно от глагола стлать.

Посмотрим, можно ли путем этимологического анализа погрузиться в такую глубину языка, чтобы на дне этого колодца найти те психологические моменты, которые способствовали созданию слов.

Проделаем этот путь на материале этимологического анализа слова «дерево», древнерусское — «древо». Корень слова — др, а однокоренные к нему слова — «дрова», «драть». «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля дает такие значения слова «драть»:

раздирать на части, рвать; сдирать, отдирать, стаскивать, срывать; продирать, прорывать, иродырять, дергать, рвать таском; || сечь, бить, наказывать. || Воет. пахать лесную новину, росчисть; драть лыко.

Драть лыко означало снимать тонким слоем древесину, чтобы из нее можно было плести различные изделия, особенно обувь. Лыковая обувь была незаменима в крестьянском быту в течение столетий. Слово «драть» могло быть и синонимом глаголов корчевать, валить деревья. Когда из-под леса расчищали площадь под пашню, надо было убирать, выкорчевывать деревья, что стоило больших усилий. Несколько человек, обхватив дерево веревкой, тянули его на себя, пока оно не вылезало корнями из земли или не ломалось. Звуки, которые издавались при этом, выкрики, имели ритмический характер, что было прослежено в работе Карла Бюхера «Работа и ритм»[1]. Связанные с жестами и физическими усилиями действия образовывали ситуацию, куда входили объект, на который было направлено усилие, жесты (движения) и выкрики. Каждый из этих моментов был неразрывен с другими и мог обозначать всю ситуацию.

Здесь действовал принцип метонимии: по части узнаем целое. Разновидностью метонимии является знак-индекс, признак. Звук ломающегося дерева, сходный с выкриком, стал заменять собой всю ситуацию. Таким образом, первое словообразование происходило с помощью метонимии'. сначала междометие, затем превращение его в семантическую единицу, морфему, из которой вырастает первый глагол, обозначавший действие в ситуации, — драть. Со временем ситуация забывается, а субстантивация глагола создает имя существительное: древо — ‘то, что дерут’.

Вслед за этим в процессе словообразования наступает очередь метафоры:, когда по наблюдаемому сходству каких-то свойств, порой довольно отдаленных, название одного предмета переносилось на другой. Как считает А. А. Потебня, если каждое новое слово производилось из предшествующего, то «метафоричность есть всегдашнее свойство языка и переводить мы можем только с метафоры на метафору». В нашем случае звук «дрр» обозначавший и процесс, и результат корчевания дерева, из междометия (выкрика) стал морфемой, корнем многих слов. Им обозначались отпиленные и разрубленные куски ствола: дрова, древесина. Увенчанный кроной с раскидистыми ветвями лесной великан, на которого пал хозяйский глаз земледельца, примеряющегося надрать из него лыко или выдрать его из земли, чтобы освободить место для пашни, тоже назывался теперь дррррево. Но если уже мы знаем, что такое дерево, деревья, то представляем, что можно построить деревянный дом, а множество подобных домов образует деревню.

Таким образом, с помощью этимологии слова мы заглянули не только в ту глубину языка, где звук и значение слова были слиты, что является характерным признаком мифологического сознания, но и в историю народа — создателя и носителя этого языка.

Цитата

«Появление... метафоры в смысле сознания разнородности образа и значения есть тем самым исчезновение мифа, — пишет А. А. Потебня. — Метафоричность выражения, понимаемая в тесном смысле, начинается одновременно со способностью человека сознавать, удерживать различие между субъективным началом познающей мысли и тем ее течением, которое мы называем (неточно) действительностью, миром, объектом. И мы, как и древний человек, можем назвать мелкие, белые тучи барашками <...> но для нас это только сравнения, а для человека в мифическом периоде сознания — это полные истины»[2].

Прежде чем говорить об исследовании А. А. Потебней эстетических качеств языка, являющегося материалом поэзии, и рассуждать об эстетических особенностях других искусств, выделившихся из первоначального синкретизма (слитности всех форм деятельности), мы должны проследить сам процесс распада синкретизма. Для этого воспользуемся идеями Александра Николаевича Веселовского (1838—1906), другого классика русской филологии.

Цитата

Под синкретизмом первобытного искусства А. Н. Веселовский понимал «сочетание ритмованных, орхестических движений с песней-музыкой и элементами слова. В древнейшем сочетании руководящая роль выпадала на долю ритма, последовательно нормировавшего мелодию, и развивавшийся при ней поэтический текст. Роль последнего вначале следует предположить самою скромною: то были восклицания, выражение эмоций, несколько незначащих, песодержательиых слов, носителей такта и мелодии. <...>

К признакам синкретической поэзии принадлежит и преобладающий способ ее исполнения: она пелась и еще поется и играется многими, хором; следы этого хоризма остались в стиле и приемах позднейшей, народной и художественной песни. <...>

Преобладание ритмическо-мелодического начала в составе древнего синкретизма, уделяя тексту лишь служебную роль, указывает на такую стадию развития языка, когда он еще не владел всеми своими средствами, и эмоциональный элемент в нем был сильнее содержательного... Содержание станет разнообразнее в соответствии с дифференциацией бытовых отношений, а когда у народа явится и раздельная память прошлого, создастся и поэтическое предание, чередуясь с старой импровизацией; песня станет переходить из рода в род, от одной народности к другой, не только как мелодия, но как сам по себе интересующий текст.

Развитие началось, вероятно, на почве хорового начала. В составе хора запевала обыкновенно зачинал, вел песню, на которую хор отвечал, вторя его словам. При появлении связного текста роль запевалы-корифея должна была усилиться, участие хора сократиться; он нс мог более повторять всей песни, как прежде повторял фразу, а подхватывал какой-нибудь стих, подпевал, восклицал; на его долю выпало то, что мы называем теперь <припевом>, песня в руках главного певца. Это требовало некоторого умения, выработки, личного дара; импровизация уступала место практике, которую мы уже можем назвать художественною; она начинает создавать предание»[3].

  • [1] См.: Бюхер К. Работа и ритм. Рабочие песни, их происхождение, эстетическое и экономическое значение. Пб.: Книжный магазин и контора изданий О. Н. Поповой, 1899.
  • [2] Потебня А. А. Поли. собр. тр. Мысль и язык. М.: Лабиринт, 1999. С. 304.
  • [3] Веселовский А. II. Историческая поэтика. М.: Высш. шк., 1989. С. 155.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>