Полная версия

Главная arrow Этика и эстетика arrow ЭСТЕТИКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Эстетизация науки и морали

Эти две сферы человеческой деятельности представляются высшими проявлениями рациональности. Кажется, что из них должны быть исключены все те чувственные порывы, которые соотносятся с эстетикой, и что они строго отделены от эстетики. Так происходит в системе Канта, разделившего способности души на три непересекающиеся части, проанализированные в трех «Критиках»: познание, мораль и суждение на основе чувства удовольствия. Американский философ-постмодернист Ричард Рорти (1931—2007) упрекал Канта за разделение, выбросившее эстетику и искусство за пределы «серьезной» деятельности и выделившее ей сферу иллюзии и игры. Однако можно предположить, что Кант этим разделением скорее впервые артикулировал соотношение указанных сфер, привел их в осознанное взаимодействие. Мало того, мы могли уже видеть, что познание и мораль бессвязны и пусты без регулирующей силы удовольствия.

Научное познание мира выдвигает на первый план идеалы объективности и рациональности. Однако в новоевропейской естественной науке есть момент, делающий ее всеобъемлющей и сообщающий познанию бесконечность, но странно граничащий с иррациональным. Она опирается на опыт субъекта, но поскольку это опыт о том, что от субъекта отделено и ему противопоставлено, то используемый субъектом метод, который состоит в подведении всех наблюдаемых фактов под единую формулу, просчитывании их и обобщении, придает науке всеобщность и строгость.

При формировании этого метода пришлось отказаться даже от принципов логики, позволяющей делать выводы из посылок с абсолютной необходимостью. Принципы, разработанные еще Аристотелем, как заметил Бэкон, не дают возможности синтезировать новое знание и делают науку аналитической и ограниченной, а кроме того, зависящей от принятых на веру без доказательства аксиом, т.е. от какой-то внешней божественной истины. Против такой методологической системы Бэкон выдвигает принцип индукции, позволяющий делать обобщающие выводы из частных наблюдаемых на опыте случаев, однако всегда с той или иной степенью вероятности. Впрочем, вероятность не так уж страшна, потому что она позволяет знанию развиваться дальше и не стоять на месте. Человеческая история, т.е. история опыта, последовательность познавательных актов, раскрывающих не данную изначально истину мира, неожиданно вкрадывается в научное познание уже в самых его истоках.

Философия науки возникает в XIX в. на волне критики метафизики и в духе позитивизма настаивает на том, что не следует обращать внимания ни на какие неведомые субстанциальные основания мира, а нужно изучать только факты. Однако факты опыта представители английского эмпиризма, начиная с Бэкона и до Дэвида Юма, погрузили в сомнение относительно их субъективной природы и довели до полного агностицизма. С фактами надо было что-то делать, надо было решить, как произвести отбор фактов: какие из них имеют отношение к науке, а какие — нет. Необходимы были критерии демаркации. Как мы выбираем факты? Не на основе ли ценности их для нас? Не является ли все наше знание где-то в глубине своей человеческим, гуманитарным? Этот вопрос до сих пор является самым существенным в философии науки. Он разделяет спорящих на два непримиримых лагеря: в одном собираются те, кто влюблен в объективность и строгость и уповает на возможность познания истины мира; в другом — поборники свободы и плюрализма, вслед за Ницше утверждающие, что «фактов нет, но только интерпретации».

Говоря о том, что все начинает действовать по принципам искусства, Ницше имел в виду именно науку. Уверенность научной мысли в возможности познать мир до самых глубин и пробиться к истине он называл «метафизической мечтой», и эта мечта «...в качестве инстинкта присуща науке и все снова и снова приводит ее к ее границам, у коих она принуждена превратиться в искусство, — что и было собственной целью этого механизма»[1].

Ницше обнаруживает здесь, что в отсутствие метафизики наука становится деятельностью по бесконечному поиску и обретает смысл в себе самой, утверждая на этом бесконечном пути неизвестно куда свои временные истины как произведения искусства. В конечном счете сам принцип накопления знания, ведущий нас к постижению истинного устройства мира, был отброшен философией науки. Предложенный Карлом Поппером (1902—1994) принцип фальсификации как методология определения науки делает ее вероятностность и относительность принципиальной, а развитие незавершаемым. Вслед за ним Томас Кун (1922—1996) вводит в науку историзм и гуманитарный план борьбы страстей и воли к власти, говоря о развитии науки как о череде научных революций.

Мы ничего не могли бы узнать о мире, если бы не испытывали по отношению к нему чувств, а чувства провоцируются нашей волей, желанием. Именно для соотнесения желания и познания Кант вводит рефлектирующую способность суждения и создает эстетику, но и сама по себе сфера воли у него также предельно рационализирована. Кант пытается освободить мораль от какого-либо диктата извне и вывести ее из структуры разума как производящего акты самосознания. Моральный закон, извлеченный субъектом из самого себя, оказывается наиболее строгим и принуждающим, потому что нарушение его невозможно скрыть: судьей выступает не какой-то внешний Абсолют, но сам субъект. Сфера морали становится сферой свободы, но сама эта свобода возможна лишь постольку, поскольку мы освобождаемся от влияния склонностей и следуем долгу. Только долг, извлеченный из осознанности, есть подлинно свободная основа морального действия.

Вопрос о том, что становится долгом и чему мы следуем в качестве долга, Канта не волновал. Можно сказать, что Кант создал абсолютную систему морали, т.е. систему, не связывающую мораль с какими-либо внешними установками, желаниями, с Богом или с обществом, но рассматривающую исключительно саму структуру и форму морального действия. Однако сам по себе ответ на вопрос, какое же действие может быть определено в качестве морального, не позволяет нам решить, что хорошо делать, а что — плохо.

Ж.-П. Сартр в работе «Экзистенциализм — это гуманизм» (1946) критикует не только религиозные моральные нормы, но и кантовский категорический императив. Он утверждает, что последний не в большей мере, чем первые, относительные и требующие веры, дает нам ответ на вопрос о том, как именно поступить.

Сартр рассказывает о юноше, который задумался, пойти ли ему на войну, чтобы не стать предателем родины, но тем обречь на смерть свою больную мать, или остаться с матерью, сохранив ей жизнь и любовь, но превратиться в труса и предателя родины. Сартр уверен, что, даже когда мы обращаемся за советом к той или иной моральной системе, мы тем самым подчиняем себя какой-то произвольно выбранной и желаемой системе ценностей. Обращаясь к Сартру, юноша знал, что этот человек не даст никакого ответа, но призовет его к совершению собственного действия, не определенного никакой системой ценностей. Сартр говорит о предлагаемой им структуре совершения выбора, не следуя никакой системе, но давая человеку свободу и возлагая на него ответственность; он сравнивает моральный выбор с созданием произведения искусства. Сартр уточняет, что речь не идет об «эстетской морали», но лишь о сравнении действия морального субъекта и действия художника.

Цитата

Общим между искусством и моралью является то, что в обоих случаях мы имеем творчество и изобретение. Мы не можем решить a priori, что надо делать. Мне кажется, я достаточно показал это на примере того молодого человека, который приходил ко мне за советом и который мог взывать к любой морали, кантианской или какой- либо еще, не находя там для себя никаких указаний. Он был вынужден изобрести для себя свой собственный закон. Мы никогда не скажем, что этот человек — решит ли он остаться со своей матерью, беря за основу морали чувства, индивидуальное действие и конкретное милосердие, или решит поехать в Англию, предпочитая жертвенность, — сделал произвольный выбор. Человек создает себя сам. Он не сотворен изначально, он творит себя, выбирая мораль, а давление обстоятельств таково, что он не может не выбрать какой-нибудь определенной морали. Мы определяем человека лишь в связи с его решением занять позицию. Поэтому бессмысленно упрекать нас в произвольности выбора[2].

Сартр открыто заявляет о совершении морального выбора как о творческом акте, а о моральном действии — как о создании произведения искусства. Хотя Сартр спорит с Кантом, его концепция является лишь дальнейшим предельным развитием кантовской критической системы. Субъект извлекает моральный закон из самого себя и дает его всему миру, тем самым выбирая образ мира. То, что он извлечет из себя и что станет для него самого непреложным долгом, подобно созданию произведения искусства в порыве творческого акта. Это субъективная история в ее проявлении, уникальное событие, а не общий принцип, ибо каждое моральное действие есть бунт против установленных прежде норм. Сфера эта наиболее прочно связана с очищенной от всех внешних напластований рациональностью, она действует как мистический голос сердца, а ее проявления — случайные события, ни одно из которых не имеет абсолютного статуса, но в своей множественности они создают многогранную и запутанную историю человеческого сообщества.

  • [1] Ницше Ф. Рождение трагедии... С. 114.
  • [2] См.: Сартр Ж.-П. Экзистенциализм — это гуманизм // Сумерки богов : антология. М.:Политиздат, 1989. С. 338-339.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>