РЕЛИГИОЗНЫЕ ЛЕГЕНДЫ

Р. Аози Ислам как религия без чудес. — Чудеса. — Очищение сердца. — вознесение на небо.

Л ^ редания всецело переносят нас в самую середину жиз- I VI ни древних арабов, являются гораздо более привлека- V тельными чтением, нежели Коран; но в одном отношении они стоят ниже Корана и оказываются причиной, которая низвела мусульманство на ступень менее возвышенную, чем та, на которой оно находилось первоначально. Ислам в первоначальной основе был религия без чудес. Из Корана, как нельзя яснее, вытекает, что Мохаммед никогда не заявлял притязаний на дар чудес. Религия без чудес могла бы быть замечательным явлением в истории развития человечества, действительно огромным шагом вперед по пути прогресса; и если бы ислам не вышел из пределов одной Аравии, то сохранение этого принципа во всей его чистоте вовсе не было бы чем-то невозможным. Но ислам вскоре покинул эти свои пределы, и чем больше арабы входили в сношения с народами, которые могли порассказать о чудесах, совершенных их пророками, тем больше они постарались пополнить этот свой пробел. Все- таки должны были протечь еще целые столетия, пока и к мусульманам оказались приложимы слова поэта: Das Wunder ist des Glaubens liebstes Kind («любимейшее чадо веры — чудо»), а в первые времена ислама, собственно говоря, не так уж и много было чудесных сказаний.

Мы приведем кое-какие из них, отмечая в то же время, каким образом они произошли.

В начале своей пророческой деятельности Мохаммед признавал, что некогда и он был в заблуждении, т. е. вместе с другими поклонялся идолам (Коран, XCIII, 7), но в то же время он заявлял, что Бог открыл ему сердце (Коран, XCIV, 1). Это образное выражение было затем понято буквально и послужило поводом к составлению следующего сказания, которое вложили в уста Мохаммеду: «Однажды я полулежал около Ка'бы, как вдруг пришел ко мне некто, вскрыл мое тело от груди до пупа и забрал мое сердце. Поднесен был ко мне золотой сосуд, наполненный верою; в нем обмыли мое сердце и вложили в прежнее место». По преданию (оно находится у Бохария и оказывается старейшим), вынутие сердца происходило как раз перед вознесением Мохаммеда, о котором мы будем вскоре говорить, но другие составители преданий нашли, что гораздо более уместным было бы очищение раньше призвания Мохаммеда к пророческому служению. И вот легенда была переделана в желательном смысле; но так как при ней все же оставался тот досадный факт, что некогда и Мохаммед был в заблуждении, то время очищения все более и более отодвигалось назад: сперва начали говорить, что это случилось на двадцатом году его жизни, потом — на одиннадцатом. Это выходило лучше, потому что именно с этого возраста человек делается ответственным за свои поступки; наконец, очищение Мохаммеда перенесено было на самое раннее детство; к этому последнему периоду присоединили тогда рассказ о деревенском воспитании, которое Мохаммед будто бы получил в бедуинском племени Бану-Са‘д, — рассказ, который уже сам по себе не очень правдоподобен. В этом ее последнем виде легенда следует у нас ниже; рассказ идет от лица Халимы, женщины из племени Бени-С‘ад; и вот что она говорит:

“Я как-то покинула свой дом вместе с мужем и новорожденным ребенком и отправилась с другими женщинами нашего племени в Мекку поискать себе питомца. В тот год была засуха, и мы остались без всяких средств к жизни. Была с нами серая ослица да верблюдица, которая ни капли молока не давала. Спать мы не могли, потому что наш ребенок всю ночь кричал от голода; а молока у меня было столько же, сколько и у верблюдицы. В надежде, что все-таки нам будет лучше, мы продолжали путь. Приехали в Мекку, начали искать заработка. Того ребенка, из которого впоследствии вышел Пророк, родные предлагали всем кормилицам, но ни одна не захотела его брать; каждая говорила: «Это ведь сирота, за него немного-то получишь». Дело в том, что рассчитывать на хорошую плату можно было только от отцов, и напротив — не многого можно было ждать от матерей того дитяти, которое без отца осталось. Все женгцины, которые пришли со мной, нашли себе ребенка, только мне ничего не случилось. «Не хочу я, — говорю своему мужу, — возвращаться к своим товаркам без питомца; пойду возьму того сироту». «Твоя правда, — ответил мне муж, — авось Аллах благословит нас, если ты пойдешь возьмешь его». Вот я и пошла, хотя, конечно, и не сделала бы так, если б удалось найти другое дитя, и вернулась с сироткой к нашему каравану. Взяла я его на руки, дала ему грудь. Он напитался, а затем я покормила грудью и собственное дитя; насытилось и оно. Затем они оба уснули; и в первый раз после долгого промежутка мы провели ночь спокойно. Мой муж пошел затем проведать нашу верблюдицу, и оказалось, что ее вымя полно молока. Он ее выдоил, и нам всем хватило молока напиться вдоволь. На следующее утро мой муж говорит: «Видно, тебе попалось дитя благословенное». На возвратном пути моя ослица пустилась вскачь с такой быстротой, что мои товарки не могли угнаться за мной и подумали, что у меня не прежнее, а другое верховое животное. Нет страны более безводной, чем земля Бени-Са‘д; но с тех пор как мы вернулись, наши стада всегда давали нам много молока, тогда как у наших соседей молока не было. Поэтому они говорили своим пастухам: «Гоните же скот пастись туда, где пасется стадо Халимы!» Те так делали, но напрасно. Вот так-то завелся у нас достаток и богатство. Прошло два года, я отняла мальчика от груди; он уже совсем подрос, как и его молочный брат. Отвели мы его к матери; а все-таки нам хотелось, чтобы он еще пожил у нас: так уж много благословения принес он нам с собой. Вот я и говорю его матери: «Лучше бы оставить твоего сынка, пока он совсем не окрепнет: боюсь я, как бы дурной климат Мекки не повредил ему». Мать позволила нам взять его опять с собой.

Месяц спустя он как-то раз был со своим молочным братом возле стад, которые паслись позади нашего кочевья, и вдруг его брат закричал нам: «Два человека в белой одежде схватили нашего корей шита, повалили его на землю и распороли ему тело». Я с мужем кинулась туда. Видим — Мохаммед стоит, но бледен; спрашиваем, что случилось; он говорит, что два человека распороли ему тело и чего-то там искали, а чего — он сам не знает... Мы вернулись в нашу палатку, и мрк мне говорит: «Боюсь, не было ли припадка у этого ребенка». Мы отвели его к матери. Спрашивает она, почему это так — мы ведь недавно заявили, что желаем подержать у себя ее ребенка. «Твой сын подрос теперь, — говорю я, — я все для него сделала, что надо было. Боюсь, не сталось бы с ним какой-нибудь беды, потому и привела его к тебе». «Не в том дело, — ответила мать, — уж лучше расскажи мне прямо, что такое случилось». Так она силком заставила меня все ей рассказать, выслушала и воскликнула: «Ты боишься, как бы им не овладел бес?!» «Ну, да», — отвечаю я. «Клянусь Аллахом, — возразила та, — ничего такого не будет: черт над ним силы не имеет. Моему сыну судилась великая судьба; разве я тебе не рассказывала про него? Когда я была им беременна, из меня вышел такой яркий свет, что я могла видеть Бострийские[1] дворцы. А как только родила я его на свет, он положил свои ручонки на землю и поднял голову к небу. Ну, оставь его здесь и уходи!»”

С течением времени, когда мусульмане стали в ежедневные отношения со своими христианскими подданными, уже и в такой форме легенда для них оказалась недостаточной. Дело в том, что Мохаммед, несколько, пожалуй, умеряя христианский догмат, признавал, что Иисус и Его Матерь изъяты от первородного греха; и для правоверных постоянной обидой было то обстоятельство, что за основателем христианства они должны были признавать такое преимущество над основателем ислама. И вот возник новый догмат: стали верить, что душа Мохаммеда создана была раньше Адама в состоянии полнейшей чистоты.

Но самое большое чудо, совершенное Богом для своего Пророка, было вознесение, или ночное путешествие на небо1. Вот как было дело. В последний год Мохаммедова пребывания в Мекке его противники, побуждаемые, вероятно, евреями, сказали ему: «Родина пророков — Сирия; если ты действительно Пророк, ступай туда, а когда вернешься, мы в тебя уверуем». Мохаммед, по-видимому, согласился, что это возражение основательно, и, если можно верить преданию, он было и решил съездить в святую землю; но ночью во сне ему было видение, после которого ехать в Иерусалим оказалось незачем. Он Иерусалим посетил чудесным образом, и в Коране (XVII, 1) рассказал об этом вот как:

«Хвала Тому, кто ночью перенес раба своего из заповедного храма[2] [3] в тот другой, более отдаленный храм[4], окрестности которого мы благословили, чтобы показать ему некоторые из чудес наших. Воистину Бог все видит и слышит».

Противники Мохаммеда нашли мысль о вознесении на небо смешной; сами верующие усомнились по поводу сообщенного чуда, а некоторые из них увидели в этом прямую ложь и отступили от веры. Тогда Мохаммед увидел себя вынужденным вложить Богу в уста вот что (Коран, XVII, 62):

«Видение, которое Мы дали тебе узреть, служило только к тому, чтобы испытать людей».

Итак, это оказался только сон; но несколько лет спустя, когда вера пустила большие корни, Мохаммед вернулся к своей первоначальной мысли и рассказал своим последователям новые подробности о своем ночном путешествии. Верхом на крылатом коне Бораке он был перенесен Гавриилом в Иерусалимский храм, там ею приветствовали древние пророки, собравшиеся для того, чтобы его встретить. Из Иерусалима он отправился на небо и предстал наконец пред лицо Творца, который дал ему повеление — возложить на своих последователей обязанность молиться пять раз в день. Воображение впоследствии украсило этот рассказ блестящими красками; но и до сих пор между мусульманами существует разногласие насчет того, считать ли это событие за видение (как указывает Коран) или за путешествие действительное и телесное.

Вообще житие Пророка украсилось огромным количеством сказаний, которые много раз являлись предметом блестящей поэтической обработки[5]. Конечно, таким образом историческая истина сделалась в позднейших сказаниях неузнаваемой, особенно в том, что касается юности Мохаммеда и его пребывания в Мекке. Но старейшие его жития не так уж много добавили чудесного, чтобы в большинстве случаев при небольшом критическом чутье нельзя было отличать истину от выдумки. Мохаммед так никогда и не обратился в существо сверхъестественное или баснословное.

Л. Крымский

Часть вторая

  • [1] Востра (южнее Дамаска. — А. Кр.) была для арабов важным торговым городом; там был митрополичий престол для окружающей христианской митрополии, и это был для арабов ближайший из тех городов, в которых господствовала греческая цивилизация.
  • [2] По-арабски «мираж».
  • [3] Ка'бы.
  • [4] Иерусалимский.
  • [5] Эти обработки носят названия «благородное рождение» (маулид шя-риф, или — на персидский лад — мевлйди шериф), «вознесение»(ми‘раж), разные «повествования» (кысас); они гласят и о Мохаммеде одном, и о прочих пророках (кысас-ал-анбийа), и т. п. См. мои «Источникидля истории Мохаммеда», с. 90—94, 105—108.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >