Полная версия

Главная arrow Экономика arrow ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ ПО ЭКОНОМИКЕ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Аграрная реформа и ее вероятное атяние на сельскохозяйственное производство (1906)

I

Аграрная реформа, о которой теперь идут толки по целой России, обсуждается во влиятельных классах нашего общества главным образом с полицейской точки зрения. Под давлением грозных аграрных беспорядков признается необходимым выбросить оголодавшему и взволнованному крестьянству некоторую долю казенных и частновладельческих земель для того, чтобы как-нибудь утишить его страстные порывы к земле. Видя в реформе лишь необходимое зло и стремясь поэтому достигнуть успокаивающего эффекта возможно меньшим количеством земли, люди, власть имеющие, склонны, по-видимому, считать бесспорной истиной, что переход земли от частных собственников к крестьянам, вынуждаемый политическими мотивами, является, с точки зрения народно-хозяйственной, чистым убытком. Для обоснования такого взгляда принято сравнивать между собою по данным статистики урожаев средний сбор хлеба с помещичьих и крестьянских земель, обнаруживающий перевес в пользу первых от 15 до 25%. Досужие статистики перемножают эту прибавку на площадь пахотных, а иногда и всех частновладельческих земель и вычисляют отсюда, сколько сотен миллионов рублей потеряет наше Отечество, если на участках помещика начнет хозяйствовать мужик. Некоторым мерещатся и дальнейшие беды. Аграрная реформа совратит будто бы наш заграничный вывоз, испортит торговый баланс, повлечет отлив золота за границу, подорвет денежное обращение и т. д., и т. д. Не видится конца тем опасностям, которые посыплются, как из рога изобилия, на нашу бедную страну, если правительство окажется отзывчивым к почти единодушному требованию общественного мнения по вопросу о дополнительном наделении крестьян землей. Даже для самого мужика не произойдет будто бы от аграрной реформы ничего, кроме ущербов. «Применяемый на собственной земле труд крестьянина будет вознаграждаться хуже, производительность этого труда уменьшится, так как хозяйство будет вестись без капитала, которого нет у крестьян, и без знаний, которых у них тоже нет; орудия обработки станут хуже, удобряться земля будет меньше, а то и вовсе останется без удобрений, урожайность ее понизится, отчего потеряет и все государство. Крестьяне не будут находить дополнительного приложения для своего труда, который ныне используется ими не вполне». Мы никогда не кончили бы, если бы стали напоминать рассуждения, повторяемые на разные лады в записках и газетных статьях известного оттенка, но в этом и нет надобности. Как мы надеемся показать, вышеперечисленные толкования представляют собою не что иное, как софизмы, возникающие под влиянием понятных личных интересов, а еще чаще — плод простого недоразумения и недостаточного знакомства с жизненными фактами. Напротив, есть все основания думать, что аграрная реформа, если она будет поставлена и проведена умело, не только принесет с собою избавление от голодной смерти многих миллионов близких к ней наших соотечественников и успокоение страны, раздираемой ныне неслыханными междоусобием, но доставит прямой и притом крупный выигрыш для целого народного хозяйства. Я не буду касаться особенно бьющих в глаза каждому последствий аграрной реформы, — именно сокращения эксплуатации одного общественного класса другим и более справедливого распределения дохода от земледельческого хозяйства между участвующими в нем сторонами, а ограничусь исключительно влиянием реформы на производство, на увеличение суммы народного дохода и народного богатства.

Когда заходит речь о переходе помещичьих земель к крестьянам, воображению обыкновенно рисуются, с одной стороны, образцовые имения, вроде шатиловского или стебуговского, или же экономии со свеклосахарными и винокуренными, маслодельными и сыроваренными заводами, где поля покрыты мощными хлебами или корнеплодами, где по тучным пажитям пасется величавый скот, а с другой стороны — припоминаются убогие крестьянские дворы с жалкими нивами плохой ржи и овса, с лошаденками, еле передвигающими ноги, и с коровами известной «гасканской» породы. Сравнивая между собою эти два типа хозяйств, читатель легко приходит к выводу, что передача образцовых имений мужикам явилась бы не только регрессом, но прямым вандализмом. Крестьянин в качестве простого рабочего может получить в подобных высококультурных экономиях по расчету на десятину вдвое, а пожалуй, и втрое больше, чем способен был бы добыть после перехода этих земель в его владение: считают же в юго-западном крае, что свекловичные плантации приносят окрестному населению заработок до ста рублей с десятины. Действительно, разница выручки в том и другом случае настолько очевидна и велика, что ни одной из наших политических партий, не исключая даже партии так называемых «молодых народников», не приходит в голову равнять подобные имения с остальными. Мы, со своей стороны, считаем водворение на месте подобных имений заурядной мужицкой культуры прямой потерей как со специально крестьянской, так и с общенародной точки зрения. Все это так, но вот в чем вопрос: много ли таких имений? Относительно свекловичных плантаций, которые обыкновенно приводятся у нас в пример благотворного влияния владельческих хозяйств на процветание мужика, в точности известно, что площадь, занимаемая ими, составляет 550000 десятин, т. е. всего полпроцента частновладельческих земель, да и то больше половины их (350000 десятин) приходится на юго-западный край. Какое же отношение имеют баснословные заработки счастливых соседей свеклосахарных заводов к мужикам, разбросанным на всем пространстве остальной России? Кроме свекловичных, имеются в России и другие высококультурные хозяйства, но сколько их? Если под такими хозяйствами занято, скажем, 2, 3, 5, даже 10 процентов площади частного владения, то распространять выводы, сделанные на основании их опыта, на всю сумму имений и во имя этого опыта протестовать против всякой попытки увеличить наделы малоземельных крестьян за счет частновладельческих земель было бы непростительным заблуждением и даже, скажем не обинуясь, явной передержкой. Прямых и точных данных для целой страны по этому вопросу не имеется, но есть возможность подойти к ответу на него на основании частных и местных обследований.

По особым условиям русского хозяйства культурной площадью служит у нас почти исключительно пашня; к ней всегда прилагается в большей или меньшей степени труд и капитал, с нее же обыкновенно добывается и наибольший подесятинный доход. Прочие угодья, за исключением немногочисленных заливных лугов и хорошо устроенных лесов, даже выручку приносят незначительную, а затрат труда и капитала не вызывают почти никаких, кроме как на охранение и сбор их продуктов. Конечно, кое-где улучшаются разными мелиорациями луга, применяется искусственное лесоразведение и т. п., но подобные начинания представляют собою настолько редкие случаи, что их можно перечесть по пальцам. Поэтому степень культурного употребления земель, — можно сказать это без большого преувеличения, — является у нас пропорциональною проценту пахотных угодий в составе владений. Каков же этот процент на обширных площадях частновладельческих земель по сравнению с крестьянским надельным землевладением? По данным официальной статистики конца 70-х годов, в целой европейской России у частных владельцев находилась тогда под пашней ровно четверть их земли, между тем как у крестьян было распахано гораздо больше половины надельной площади. Но это лишь средние цифры. В черноземных губерниях процент пашни на владельческих землях поднимается до 41%, в нечерноземных же спускается до 10%. Если мы возьмем крупные имения, свыше 1000 десятин, к которым в год исследования принадлежало в нечерноземной полосе почти три четверти (72%) частновладельческой земли, доля пашни понижается даже до 7%*. Однако и из этого сравнительно ограниченного пространства пашни крупная доля не эксплуатируется самими владельцами, а сдается в аренду теми же крестьянами. По сведениям земско-статистических исследований, произведенных преимущественно в десятилетие между 1880 и 1890 гг., в нечерноземной полосе сдавалось в аренду около 30%, а в черноземной — около 50% частновладельческой пашни2. Больше точек опоры для решения занимающего нас вопроса представляют материалы специальных и нормальных оценок государственного Дворянского банка, опубликованные за период 1886-1893 гг.3 Эти материалы относятся почти к 12000 имений, из которых 9446 расположены в черноземной, а 2531 — в нечерноземной полосе. Сведения банка касаются преимущественно крупных имений, размером больше 500 десятин, и по самим условиям их получения не могут не быть признаны достаточно достоверными. Что же мы узнаем из этого источника? Оказывается, что хозяйство ведется за счет владельца лишь в 39% оцененных имений, 30% имений эксплуатируются «из доли и смешанно», а 28% находятся в аренде и в погодной сдаче.

  • 1 Приводимые сопоставления сделаны по данным статистики поземельной собственности и населенных мест европейской России, резюмированными в статье Н. А. Каблукова в сб. «Влияние урожаев и хлебных цен» ит. д., гл. I, с. 110.
  • 2 Подробные выдержки из отдельных земско-статистических сборников, на основании которых выведено приведенное отношение, можно найти в статье Н. А. Каблукова в том же сб., т. I, с. 30-135.
  • 3См. тот же сб., с. 137—139 и табл. нас. 152—156.

Но и в имениях, где ведется хозяйство за счет владельца, оно распространяется отнюдь не на всю площадь. В собственной экономической запашке находится меньше половины (47%) всей принадлежащей таким имениям пахотной земли. Как много в числе владений таких, в которых никакого собственного хозяйства не устроено, видно из того, что почти в половине поместий черноземной полосы не держится ни скот, ни собственный инвентарь, в трети не применяется удобрение и больше чем в трети нет даже никаких построек.

Очень характерные, но несколько суммарные данные Дворянского банка подтверждаются некоторыми подробными новейшими исследованиями. Возьмем для примера Московскую губернию, по которой недавно опубликованы результаты превосходной местной переписи, выполненной земством в 1898-1900 гг. Этот современный нам документ показывает, что среди крестьянских надельных земель пашня занимает в среднем по губернии 46%, колеблясь по отдельным уездам от 26 до 61%. Что же касается частновладельческой земли, то, прежде всего, в половине всех имений (46%) пашня совершенно отсутствует; в тех же имениях, где ведется запашка, она занимает лишь 11,7% всей площади. Но и на этом ничтожном пространстве пашни лишь половина землевладений ведет собственное хозяйство, прочие же или запустили свою пашню, или сдают ее в аренду крестьянами. Остальное, кроме пашни, пространство частновладельческих имений находится главнейшим образом под лесом (72,6%), а в меньшей доле — под сенокосом и пастбищами, из которых 4/5 сдаются также крестьянам. То же, что о Московской, приходится сказать о Владимирской губернии. Недавно опубликованы там новые земские исследования по нескольким уездам. Просматривая их, мы видим, что, например, во Владимирском уезде из всей пахотной площади 86% находится в наделах крестьян, 5% — в купчих крестьянских землях и только 9% — в землях частных владельцев, но и из этих 9% большая часть сдается крестьянам. Если мы вникнем в приведенные отношения, то невольно придем к выводу, что в нечерноземной полосе частновладельческие посевы должны совершенно исчезать в массе крестьянских. И действительно, статистика урожаев, публикуемая Центральным статистическим комитетом, каждый год иллюстрирует это положение. Так, по сведениям за 1905 г., площадь владельческих ржаных посевов получается по Московской губернии лишь в цифре 4,7%, Тверской — 8,4, а по пяти подмосковным нечерноземным губерниям — 13,5% всего пространства таких посевов1.

Картина частновладельческого хозяйства, набросанная нами на основании разного рода статистических источников, из которых некоторые порядочно устарели, повторяется почти с теми же очерта-

1 См. статью проф. А. Фортунатова «Различия и изменения крестьянских и владельческих урожаев в подмосковных губерниях». «Русские ведомости», 1906, №47.

ниями в отзывах лишь недавно закончивших свою работу местных Комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Сразу бросается в глаза, что производство сельскохозяйственных продуктов сосредоточено теперь главным образом в руках крестьян; частновладельческие хозяйства, не сдающие земли в аренду, составляют редкие исключения.

Так, в Нижегородской губернии в крестьянской эксплуатации находится всего 9/10 всей пашни и 6/7 всех сенокосов (Нижег., 50). В частности, в Нижегородском уезде лишь 2% пахотной земли уезда состоит в непосредственном пользовании частных владельцев, вся же остальная пашня обрабатывается крестьянами (Нижег., 425). В Ржевском уезде Тверской губернии хозяйствование крестьян распространяется более чем на 90% всей земли (Тверская, 359). В Смоленской губернии при весьма значительном развитии частного землевладения размеры частновладельческого хозяйства ничтожны (Смол., 156). В Ярославской губернии частновладельческие посевы занимают не больше 10% обшей посевной площади. Немного лучше обстоит дело в черноземной полосе. В Черниговской губернии помещичьи земли по издавна установившемуся обычаю сдаются в обработку крестьянам по испольной системе (Черн., 59). В Старобельском уезде Харьковской губернии помещичьи хозяйства составляют редкие оазисы, большая же часть помещичьих земель поступает в аренду крестьянам (Харьк., 290, 310). В Мариупольском уезде Екатеринославской губернии в распоряжении крестьян находится 80% всей земельной площади (Екатер., 88). Даже в самых густонаселенных частях черноземной полосы большая часть земель перешла в фактическое пользование крестьян. Так, по Тамбовской губернии больше 76% всей пахотной и луговой земли занято крестьянским хозяйством (Тамб., 32). В Епи- фанском уезде Тульской губернии в пользовании крестьян находится около 70% общей земельной площади (Тульск., 173).

Таким образом, мы видим, что в очень многих губерниях России собственные хозяйства помещиков занимают в настоящее время лишь небольшую, а иногда даже совсем незначительную долю в общем пространстве частновладельческих земель. Если бы даже все частные хозяйства Московской, Нижегородской, Смоленской, Ярославской, Владимирской и других поименованных губерний и уездов уподоблялись шатиловскому и стебутовскому, то и в таком случае доставляемые ими высокие заработки не играли бы никакой роли в общем доходном бюджете населения этих местностей, — не играли бы потому, что число таких хозяйств слишком ничтожно. Но вопрос в том, похожи ли сколько-нибудь эти немногочисленные частновладельческие хозяйства на те высококультурные имения, которые всякий раз выдвигаются на сцену, когда заходит речь об аграрной реформе. Послушаем, что говорят по этому поводу лица, по большей части из самих же землевладельцев, заседавшие в местных комитетах.

«В Черниговской губернии широко распространенная испольная система фактически привела к тому, что землевладельцы в наибольшей своей части не располагают более ни живым, ни мертвым инвентарем, необходимым для сельского хозяйства, так как сполыцик, снимая землю, обрабатывает ее своим собственным инвентарем и засевает своими семенами, все же отношение землевладельцев к сельскому хозяйству исчерпывается получением договоренной доли урожая». «Не занимаясь сами хозяйством и не имея притом необходимости содержать рабочий скот, помещики не располагали и средствами для удобрения пашни, которая, истощаясь поэтому все более, не могла уже давать прежних урожаев». «Свои потери на доходности имений владельцы земли стремились пополнить не улучшением ее качества, а совершенно иным путем, именно уменьшением доли спольщика» (Черниг., 59-60).

«В Нижегородской губернии нельзя насчитать и пяти хозяйств, где дело велось бы на рациональных агрономических началах; в огромном большинстве случаев хозяйственные выгоды частных владельцев основаны на малоземелье крестьян, влекущем за собой высокие арендные цены» (Нижег., 447). В Ардатовском уезде с самого упразднения крепостного права частновладельческое хозяйство сохранило почти вполне свой прежний архаический характер; до сих пор господствуют там пайковая и испольная системы хозяйства с их первобытными приемами (Нижеч., 138). В Епифанском уезде Тульской губернии 4/5 земель, занятых собственным хозяйством помещиков, эксплуатируется по обычной трехпольной системе с такою же площадью пара, как и в крестьянских хозяйствах (Тульск., 201). В Ряже ком уезде число частновладельческих хозяйств, хотя бы с трехпольной системой и с посевом трав, мало до ничтожности (Рязанск., 378). В Рязанском уезде частновладельческие не крестьянские хозяйства имеют по расчету на 100 десятин пашни втрое меньше скота и почти втрое меньше рабочих лошадей, нежели крестьяне на своих наделах. Средняя обеспеченность удобрением на десятину пахотной земли у частных владельцев этого уезда гораздо скуднее, нежели в крестьянских хозяйствах. Множество хозяйств обрабатывают пашню всецело или в большей или меньшей части крестьянским инвентарем посредством отдачи пашни в наем или на сдельную отработку. Несмотря на вполне очевидную потребность в травопольном хозяйстве, в Рязанском уезде имеется лишь ничтожный процент частных владений, где сделаны попытки ввести его (Ряз., 539—541). В Лохвицком уезде Полтавской губернии «господствующей, чтобы не сказать единственной, системой полеводства до сих пор является зерновая трехпольная система, царящая безраздельно и в поселянских хозяйствах казаков и крестьян, и в хозяйствах владельческих, не исключая крупных экономий. Единичные случаи перехода хотя бы только к четырехполью с введением в севооборот травосеяния являются редкими исключениями. Только в двух-трех крупных имениях введено многополье» (Полт., 533). В Сквирском уезде Киевской губернии лишь около 10% помещичьих имений, располагающих сельскохозяйственными заводами, ведут интенсивное хозяйство, остальные же 9% ничем не отличаются от крестьянских (Киевск., 1005). Еще резче отзывы о губерниях, дальше отстоящих от густонаселенной центральной полосы. В симбирском губернском комитете указывалось, например, что на две с лишком тысячи частных землевладельцев губернии какие-нибудь пятнадцать- двадцать могут быть признаны за выдающихся хозяев (Симб., 11).

В Варнавинском уезде Костромской губернии хозяйство на частновладельческих землях ведется теми же примитивными способами, как и на крестьянских (Костр., 211). Недаром же в костромском губернском комитете г-н Соколов картинно замечал: «Что касается сравнения черепашьего прогресса крестьянской общины с ездой кого-то на рысаках, то мы что-то не видим этих скакунов, несущихся вперед так, что только пыль столбом летит. Где эти рысаки, мы не знаем» (Костр., 33). «Напротив, действительность нам показывает, что наши частные владельцы, не то что вертящиеся на каком-нибудь ничтожном клочке, а имеющие по 500, по 600 десятин, следовательно, обладающие полною возможностью применять машины и другие усовершенствования, ведут свое хозяйство чуть ли не так же, как его начали вести после потопа» (Костр., 18). Из приведенных разнообразных данных мы видим, что культурные помещичьи хозяйства, богатые капиталами и знаниями, составляют у нас редкие оазисы, исчезающие в массе заурядных и беспризорных имений, основанных лишь на сдаче земель крестьянам и выколачивании арендной платы. В крупной части владений не ведется никакого собственного хозяйства. Даже там, где хозяйство имеется, оно в большинстве случаев мало чем отличается от крестьянского, так как применяет к делу крестьянский труд и инвентарь и ту же технику, какой придерживается мужик на своих полях. Какая же судьба может постигнуть подобные земли, если им суждено будет перейти в руки крестьян?

Начнем с земель, отдаваемых в аренду. Всем и каждому известно, что у нас имеют огромное преобладание краткосрочные и в частности погодные аренды. При полном отсутствии в нашей стране законов или обычаев, обеспечивающих за арендатором плоды его труда и затрат, у съемщика земли на короткий срок нет никакого интереса улучшать ее и, напротив, есть прямой расчет извлекать из земли все, что возможно, без всякой заботы о будущем. Профессор А. А. Мануйлов в своем известном исследовании об арендах приводит по материалам земских статистических сборников целый ряд фактов из разных губерний, показывающих, что крестьяне или вовсе не удобряют арендованной земли, или же вывозят на нее во много раз (в три, в четыре, в шесть раз) меньше удобрения, нежели на собственную надельную землю. Естественно поэтому, что снимаемые земли год от году истощаются и дают все меньшие и меньшие сборы. Как ни плохо ведется собственное хозяйство крестьян, но оно все же несравненно выше, нежели на арендуемых участках. Если земли, ныне находящиеся у крестьян в арендном пользовании, перейдут к ним на праве собственности или же будут закреплены за ними долгосрочной арендой от государства, то такая перемена сама по себе, без всяких изменений в способах хозяйствования, без малейших улучшений привычной крестьянской земледельческой техники, повлечет за собой крупный подъем сборов и доходов, — повлечет потому, что крестьянин будет относиться к этой земли не как к чужой, а как к своей собственной, обрабатывая и удобряя ее одинаково с надельною площадью. Так как крестьянами снимается не один десяток миллионов десятин частновладельческой земли, то уже по этой одной причине предполагаемая аграрная реформа повлечет за собою крупное приращение народного дохода. Новые сотни миллионов пудов хлебов и других земледельческих продуктов появятся в России единственно потому, что нынешнее хищническое хозяйствование на арендованных землях заменится более бережным и более упорядоченным отношением к ним.

Но дело не ограничится одною этой выгодой. Мы видели выше, что в частновладельческих имениях нечерноземной полосы огромные площади заняты лесами, выгонами и покосами. Что это за угодья, показывает нам, между прочим, упомянутое выше исследование Московской губернии. Мы узнаем из него, «что хозяйство в частновладельческих лесах в редких случаях ведется по устроенному плану; в огромном большинстве владений рубка лесов происходит без всякой системы и часто опустошительно»1; что обычные суходольные сенокосы в большинстве уездов дают такие же ничтожные укосы в 50—60 пудов с десятины, как и крестьянские; что с лесных покосов собирается в среднем 32 пуда сена, — даже несколько меньше, нежели на таких же надельных покосах2. Несомненно, что подобные угодья, если они перейдут к крестьянам, будут в значительной доле распаханы и в этом виде начнут приносить гораздо большую выручку. Это изменение характера угодий опять, без всякой перемены в обычной технике, составит немаловажный прирост в народном доходе.

За вычетом впусте лежащих и снимаемых крестьянами земель у частных владельцев останется некоторая, — в черноземной полосе довольно значительная, — доля пашни, обрабатываемой за их собственный счет. У нас принято считать, что эта частновладельческая пашня приносит гораздо большие сборы, нежели крестьянская (на 1/7-1/4). Но, не говоря уже о спорности статистических приемов, устанавливающих эту разницу, является еще большим вопросом, зависит ли она от качества земли или от свойств ведущегося на ней хозяйства. Не нужно забывать, что крестьяне, при обычном у них малоземелье, вынуждены обращать под пашню почти всю надельную площадь без разбора, тогда как частный владелец, у которого идет под распашку лишь двадцатая или десятая доля принадлежащей ему земли, может выбирать для это-

  • 1 Московская губерния по местному обследованию 1898-1900 гг., т. И, вып. 11-й, с. 10.
  • 2Там же, т. II, вып. 1-й, с. 138—140.

го только самые благоприятные участки. Если мы исключим из счета это важное обстоятельство, то будем иметь основания говорить скорее о слабых сторонах, чем о преимуществах заурядного частновладельческого хозяйничанья по сравнению с крестьянским. Как мы видели из «Трудов» местных комитетов, во многих губерниях главная доля помещичьих хозяйств пользуется трудом и инвентарем тех же крестьян. Владельцы или обеспечивают себя отработками за сдаваемую землю, или же нанимают крестьян за деньги, за определенную плату. Едва ли можно сомневаться, что и в том, и в другом случае владельцам приходится довольствоваться менее успешной работой, нежели та, какую мужик прилагает к собственной земле. У нас издавна отовсюду несутся жалобы на крайне плохое качество крестьянского труда на владельческих землях. Иначе и быть не может, так как у крестьянина нет ни малейшего интереса заботиться о тщательном выполнении земледельческих операций, а иногда, при чрезвычайной спешности работ, забираемых в чрезмерном количестве, и нет к тому никакой возможности. Поэтому можно думать, что переход земель, обрабатываемых по обычной крестьянской технике мужицким трудом и инвентарем, в руки крестьян сопровождался бы известным подъемом производительности уже по той причине, что прилагаемый к земле труд был бы несколько тщательнее.

II

Предшествующее изложение показало, что переход части помещичьих земель к крестьянам обещает перевести обширные площади запущенных и малокультурных земель в более культурное состояние и чрез то возвысить ежегодный доход страны. Уже это прямое воздействие реформы на народную экономию должно быть приветствуемо каждым, кто примет в расчет наше отчаянное экономическое и финансовое положение и крайнюю необходимость не пренебрегать никакими средствами к выходу из него. Однако сказанным обнимается лишь меньшая доля того благотворного экономического влияния, которого мы в праве ожидать от хорошо поставленной аграрной реформы. Несравненно важнее косвенное значение реформы, выражающееся в поднятии доходности ныне принадлежащих крестьянам надельных земель. Не следует забывать, что надельное хозяйство представляет главную основу всего русского земледельческого производства и продовольствия нашего народа. На 45 миллионах десятин крестьянской земли, находящихся под посевами хлебов, создается каждый год почти все пропитание великой страны. То, что получается в собственных помещичьих хозяйствах, ничтожно по сравнению с крестьянским производством. Малейшая прибавка производительности на надельных землях, — прибавка хотя бы на 5, на 10 пудов с десятины, — даст уже громадные цифры прироста в национальном доходе. Между тем мы имеем все основания рассчитывать на такую и даже на гораздо большую прибавку, если аграрная реформа совершится с надлежащим вниманием к интересам народа.

Все исследования, произведенные за 30 лет, с тех пор, как земства заинтересовались судьбой крестьянства и стали изучать его жизнь, неуклонно свидетельствуют, что основным коренным тормозом ко всяким улучшениям в крестьянской технике служит малоземелье и, в частности, недостаток в составе наделов необходимых угодий. Департамент земледелия в своей записке, поданной в Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности в 1902 г., прямо утверждает, что разнообразные меры агрономического воздействия могут быть применимы лишь к крестьянским дворам, имеющим известный, определяемый местными условиями минимум земли (например, в Курской губернии около 9 десятин); в тех же хозяйствах, земельные наделы которых совершенно недостаточны, на первую очередь должно быть доставлено устранение малоземелья[1].

Вслед за освобождением крестьян было констатировано, что данные им наделы страдают недостатком лугов, выгонов и лесов. Не говоря уже о том, что эти обычные недочеты с первого же раза поставили крестьян в рабскую зависимость от соседних владельцев, вынудив платить за аренду недостающих в собственных наделах угодий непомерные цены, они лишили крестьян возможности держать достаточное для удобрения и обработки земли количество скота и заставляли даже из ничтожного запаса кормовых средств удалять часть на топку. По мере прироста населения народ вынужден был с каждым годом расширять пашню за счет остальных угодий; во многих местностях густо населенной черноземной полосы дело дошло постепенно до того, что пашня поглотила в буквальном смысле слова все прочие угодья. Ежегодно истощаемая сплошными зерновыми посевами почва без всякого восстановления уносимых питательных веществ быстро теряет свое плодородие, наглядным выражением чего являются постепенно учащающиеся и усиливающиеся неурожаи. Аграрная реформа, увеличив земельный простор, даст возможность людям вздохнуть свободнее и хотя несколько подумать о способах выбраться из нужды. У людей, измученных погоней за скудным куском хлеба, не хватает духа приняться за что-нибудь новое, исчезает всякая надежда стать на ноги. Когда прибавится земли, крестьяне могут перестать распахивать неподходящие для пашни участки, вроде, например, тех пространств по склонам балок и речных протоков, которые, поступая под пашню, дают происхождение оврагам, а чрез них потерю необходимой земли. Уже выбор для пашни более подходящих мест сам по себе, без всяких других улучшений, способен будет поднять сбор с пахотных участков. Но этого мало. Прибавка земли даст возможность установить более правильную организацию надельного хозяйства, — например, увеличить в нем отношение кормовой площади к пищевой. Когда луговые и пастбищные угодья снимаются погодно у соседних владельцев и во всякое время могут быть потребованы обратно, крестьянскому двору нельзя прочно рассчитывать на них, нельзя сообразоваться с ними в своих хозяйственных планах. Как скоро у двора явятся в собственном владении покосы и выгоны, он получит возможность завести лишний скот и лучше кормить его и потому собирать со своих пахотных земель больше хлеба.

Но на той же почве земельной прирезки возможен еще целый ряд дальнейших улучшений. Хотя некоторая прибавка простора для выпаса скота в нужное время даст возможность во многих случаях отменить вредную для технического прогресса пастьбу скота по пару и по жнивью, без которой сейчас при всем желании крестьянин вследствие недостатка или даже полного отсутствия пастбищных угодий никак обойтись не может. Уже 30 лет тому назад проф. А. С. Посников в своем известном исследовании об общинном землевладении убедительно доказал, что пастьба скота по жнивью и по пару составляет у нас основную и даже почти единственную причину зависимости отдельного члена крестьянской общины от всего мира в хозяйственных распорядках. Уничтожьте эту пастьбу чрез устройство особого выгона, и каждый домохозяин будет иметь возможность так же свободно распоряжаться своими земельными полосами, как распоряжается ими полный собственник земли: он может занимать их какими угодно посевами, не опасаясь, что последние будут потравлены скотом. Если принять во внимание, что инициатива полезных улучшений по большей части исходит от отдельных лиц, то можно себе представить, какой широкий простор для сельскохозяйственного прогресса будет обеспечен одною только возможностью держать скот на особом выгоне в те части года, когда он по необходимости пасется ныне на полях.

Возможность устроить отдельный выгон откроет доступ к дальнейшим улучшениям. Работы лучших наших опытных станций полей твердо установили зависимость высоты хлебных урожаев от более ранней обработки парового клина. Во всех губерниях, страдающих от засух, главные заботы хозяина должны быть направлены к сбережению в почве влаги, а это достигается возможно ранней вспашкой пара1. Употребление пара для пастьбы делает невозможной своевремен-

1 По данным полтавского опытного поля, при посеве озимой ржи пар, вспаханный осенью предшествующего года, так называемый «черный», в среднем выводе за шесть лет дал на 40% больше зерна и на 35% больше соломы по сравнению с обычным «июньским» паром (вспаханным в год посева в июне). В недавно вышедшем замечательном своде работ плотян- ской опытной станции князя П.П. Трубецкого помещены результаты семилетних наблюдений, по которым преимущества «черного» пара перед «июньским» для озимой ржи выступают в еще более ярком свете, давая ную его обработку. Крестьяне начинают пахать пар возможно позже, чтобы продержать подольше скотину на подножном корму. Взмета под яровое с осени они по той же причине почти никогда не производят, вследствие чего земля лишается осенней и зимней влаги. Прибавка земли развяжет крестьянам руки для своевременной вспашки пара и поведет к поднятию урожаев и, главное, к уменьшению тех полных недородов, которые происходят теперь в сильно засушливые годы.

Устранение чрезмерного малоземелья повлечет за собою и другие перемены. Известно, какой благоприятный переворот производит в крестьянском хозяйстве введение травосеяния. Клевер превосходно родится в большинстве наших нечерноземных губерний, а также в некоторых черноземных и при сравнительно небольших затратах дает крупное количество добавочного хорошего корма, а сверх того еще повышает урожай следующих за ним растений. Крестьяне, заведшие у себя клевер, говорят нередко, что они «от клевера жить пошли». Но, чтобы обзавестись правильными посевами клевера, требуется, по господствующему у подмосковных крестьян севообороту, заменить нынешнее трехполье четырехпольем. Если существует возможность прирезать клеверное поле без сокращения площади, раньше находившейся под зерном, то крестьяне идут на преобразование своего хозяйства без всяких колебаний, тогда как при отсутствии этого условия нужны слишком рельефные примеры выгодности или же чрезвычайное давление бескормицы для того, чтобы крестьяне решились переломать трехполье. И это понятно, так как при разделении прежних трех полей на четыре части уменьшается площадь, находившаяся раньше под посевом зерновых хлебов, и, следовательно, сокращаются, по крайней мере, на первое время, продовольственные запасы. Недаром же крестьяне употребляют все усилия, чтобы прикупить или приарендовать на долгий срок землю, необходимую для четвертого поля. Недаром в Московской губернии во всех уездах первыми ввели у себя правильную травопольную систему сравнительно многоземельные общества;

для первого прироста на 67-91% в урожай зерна и до 18-65% в урожае соломы. То же самое наблюдается и относительно яровых хлебов. Вспашка ярового поля с осени в полтавских опытах дала прибавку урожая на 24 пуда зерна с десятины, или 50%, а в плотянских на 22 пуда зерна и 28 пудов соломы с десятины. Особенно велика бывает разница урожаев, зависящая от рода паровой обработки, в засушливые годы. Так, по сведениям плотян- ской станции, в 1898 г., когда выпало осадков лишь 368 мм, урожай ржи по «черному» пару был на 57 пудов с десятины или почти вдвое выше, нежели по «майскому», а в 1901 г., когда сумма осадков равнялась 650 мм, разница не превышала 8 пудов, или 6%. На херсонском опытном поле в чрезвычайно засушливом 1899 г. урожай ржи по «черному» пару был 73 пуда зерна с десятины, а по позднему — 6 пудов. Сведения о полтавском опытном поле взяты нами из статьи г-на Пришвина «По южным опытным учреждениям», напечатанной в «Вестнике сельск. хоз.» за 1904 г., № 28; о херсонском поле — из его же статьи в № 31 того же издания. Данные плотянской станции заимствованы из «Свода работ за десятилетие 1895-1904 г.», Одесса, 1905, с. 16-18 и 33-я.

малоземельные же, особенно настоятельно нуждавшиеся в травосеянии, перешли к нему лишь в последнюю очередь.

То же нужно сказать об улучшении лугов. В настоящее время крестьянские луга с каждым годом ухудшаются вследствие постоянного удаления луговой растительности без внесения в почву каких бы то ни было удобрений, а также по причине уплотнения почвы от пастьбы. «Высокие и толстостебельные злаки заменяются по этой причине менее требовательными растениями, довольствующимися самою неприхотливой пищей, и в конце концов на место съедобных трав появляется на лугах мох». Многочисленные опыты показывают, что улучшение лугов может быть достигнуто самыми простыми мелиорациями, доступность и чрезвычайная выгодность которых совершенно очевидна крестьянам. Но «для улучшения луга нужно на некоторое время поступиться сбором с него, а крестьянину при малоземелье приходится постоянно маяться от недостатка кормов, приходится дорожить каждым клочком луга, как бы мало производителен он ни был»[2]. Уменьшение земельной тесноты устранит описанные препятствия к улучшению лугов и постепенно увеличит их укосы.

Мы не говорим уже о разных других более сложных приемах к поднятию доходности крестьянского земледелия. Большинство этих приемов, по признанию компетентных агрономов, доступно лишь при том условии, если земельные участки достигают известного наименьшего размера. Когда малоземелье доходит до уровня полдесятины или даже десятины на ревизскую душу, то владельцу приходится оставить почти все надежды на улучшение в его хозяйстве, да если бы кое-что из этих улучшений и было применимо, ему все равно нет возможности выбиться из нужды; оттого и попыток выбиться у него не явится и не может явиться. Прибавьте земли этим захудалым хозяйствам, и им засветит луч надежды, у них загорится энергия, и их земельные участки, ныне или вовсе забрасываемые, или подвергаемые самой жалкой обработке, станут возделываться не хуже прочих и не будут отставать от них в деле улучшения.

Мы не можем в определенных цифрах выразить результаты тех вероятных перемен в хозяйствовании на надельных землях, которые явятся последствием аграрной реформы, но что цифры эти будут внушительны, в этом мы глубоко убеждены. Во всяком случае тенденция к подобным улучшениям, как последствие реформы, не может подвергаться никакому спору; прирост дохода, являющийся результатом ее осуществления, послужит новою прибавкой народного богатства в дополнение к тем, которые охарактеризованы нами раньше.

Нам кажется, что и на самом частновладельческом хозяйстве аграрная реформа в конце концов отразится благоприятным образом. Нынешние собственники уступят часть своей земли крестьянам, конечно, не задаром, а за справедливое вознаграждение; вместо отходящей земли окажется в их карманах эквивалент в виде денежных капиталов. С этими капиталами землевладельцы, любящие и знающие сельское хозяйство, смогут завести у себя улучшенное производство и с уменьшившейся площади станут получать прежний доход. На это обстоятельство указывал с достаточною яркостью князь П. Д. Долгоруков на Московском аграрном съезде. Нужно иметь в виду, что справедливое соображение, развитое кн. Долгоруковым, приобретает в настоящую минуту особливый вес. Недавно вошел в силу германский торговый договор, по которому ввозные пошлины на наш хлеб при отправлении его в Германию подверглись новому, очень крупному повышению. Так как Германия усиленно стремится увеличить собственное хлебное производство и, кроме того, с каждым годом завязывает все более и более тесные сношения с нашими соперниками на хлебном рынке, особенно с Соединенными Штатами и с Аргентиной, то нам, по всей вероятности, придется принять на себя главную долю новых пошлин и, следовательно, пережить дальнейшее понижение и без того низких хлебных цен. В таких условиях производство хлеба для рынка при несовершенной технике и ничтожных урожаях в нынешних заурядных поместьях сделается невозможным. Обычное у нас хозяйничанье с мужицким инвентарем и с плохим трехпольем ничего, кроме убытков, приносить не может. Имениям, не способным завести ничего лучшего, с точки зрения как частного, так и национального интересов, правильнее перейти в руки крестьянских потребительных хозяйств, у которых связь с рынком не так значительна и настоятельна. Чтобы иметь благоприятные перспективы будущего, частным землевладельцам при настоящей крутой перемене хозяйственных условий неизбежно потребуется повысить уровень своей техники. Что бы ни говорили скептики, такое повышение у нас возможно, выгодно, и в нем заключается единственный шанс успеха. На будущее время, по нашему убеждению, могут быть жизнеспособными лишь образцовые в агрикультурном отношении частновладельческие хозяйства. И если владельцы имений не растратят без толку имеющий возможность поступить в их руки взамен отчуждаемых земель капитал, как растрачены были в свое время выкупные свидетельства, а затем банковские ссуды, то нам предстоит, может быть, пережить пышный расцвет сельского хозяйства на частновладельческих землях. Пусть помещики, предающиеся ныне бесцельным сетованиям по поводу неизбежной, в той или другой форме, потери части латифундий, вспомнят заветы древних мудрецов-агрономов, обращенные к людям в довольно сходных с нашими обстоятельствами: «Fecundior est culta exiguitas quam magnitude neglecta» — «выгоднее хорошее хозяйство на малых участках, чем плохое на больших».

III

В предшествующих рассуждениях мы отправлялись от нынешнего состояния вещей. Мы видели, что при способах хозяйствования, господствующих теперь в большинстве помещичьих имений, переход части их земель в руки крестьянства будет сопровождаться повышением сборов и приростом народного дохода. Но, быть может, поместья, ныне запущенные, способны со временем явиться такими же культурными центрами, как известные всем хозяйства, составляющие гордость нашей страны. Вероятно, в расчете на такую будущую эволюцию многие публицисты дворянского пошиба оплакивают теперь предстоящий переход частновладельческих имений в руки крестьян, как прыжок из света в тьму. Но ведь судить о будущем мы можем только по опытам настоящего и прошедшего. Со времени освобождения крестьян исполнилось 45 лет. А посмотрим, многие ли из бывших помещиков сумели поставить свои имения на высоту современной агрономической техники; много ли даже таких, которые настолько приноровились к изменившимся условиям среды, чтобы вести дело без убытков. Наше землевладельческое хозяйство в его целом оказалось слабее хозяйства крестьянского: последнее побеждает первое по всей линии. Отдавать мужикам землю в аренду представляется выгоднее, чем вести собственную обработку. Разве это не есть очевидное testimonium paupertatis[3] нашего нынешнего поместного хозяйства? Разве не является подобным же свидетельством то, что за четыре последних десятилетия главные наши земельные собственники, дворяне, выпустили из своих рук несколько десятков миллионов десятин, которые и были преимущественно подобраны крестьянами? Это совершившийся факт, которого не вычеркнешь из нашей истории. Распродажу помещичьих земель нельзя объяснять стечением каких-либо неблагоприятных обстоятельств на стороне продавцов и особо выгодных на стороне покупателей. Нет тех покровительственных мер, к которым не прибегало бы в интересах частных землевладельцев всегда радевшее о них наше правительство. Льготный кредит в разнообразных формах, подготовка управляющих за государственный счет, полная почти свобода от обложения, привилегии всякого рода в общественных правах и вдобавок еще крайне низкий уровень заработной платы, — все это было к услугам собственников-дворян. До двух миллиардов капиталов притекло за этот период через Дворянский и частные поземельные банки к рукам владельцев имений. Но эти капиталы прошли сквозь пальцы, а заурядный помещик все-таки не стал хозяйничать лучше и вынужден был в конце концов предоставить свои земли или во временное пользование, или в собственность тому же мужику, хотя этому последнему ничего не давалось, — ни капиталов, ни льгот, ни даже самого элементарного образования, а, напротив, с него бралось последнее на оплату возраставших с баснословною быстротой государственных расходов. Какое мы имеем право ждать в будущем иного хода дел? Нелицеприятный суд истории решительно и бесповоротно отвечает: «Никакого!»

Много говорят у нас теперь о необходимости всеми мерами поддержать и поощрить частное землевладение в интересах культурного его воздействия на крестьянское хозяйство. С точки зрения этой теории, помещичьи имения будут будто бы полезнее для самого сельского люда, когда они останутся у нынешних их владельцев, чем тогда, когда перейдут в руки крестьян. Нельзя отрицать, — и многие факты прошлого подтверждают это, — что близость хорошо ведущихся хозяйств оказывает известное действие на окружающее сельское население, привлекая его внимание и возбуждая интерес к усовершенствованиям в сельском хозяйстве. Факты такого влияния можно отметить в истории распространения земледельческих орудий, новых растений, лучших сортов семян и в особенности травосеяния. Почти во всех наших губерниях, где крестьяне сеют траву, было отмечено, что идея о травосеянии первоначально возникла у них под влиянием окрестных имений. Однако значение этого фактора не следует преувеличивать. Имеется множество фактов, что хорошо ведущиеся хозяйства могут просуществовать десятки лет в соседстве с крестьянскими полями, не вызывая ни малейшего подражания. Воздействие подобных хозяйств, как всякое влияние примера, является случайным и бессознательным. Даже и тогда, когда окрестное население замечает выгодности тех или других нововведений у частных владельцев, оно объясняет это благоприятными особенностями крупных хозяйств, — особенностями, которые будто бы мужику не по плечу. Мало того, — если наблюдение крупных поместий и натолкнет крестьян на какую-нибудь новинку, вроде, например, посевов клевера, оно не может дать указаний, как приспособить перенимаемое улучшение к специальным чертам самобытного крестьянского строя. Нужно что-то другое; всего больше именно, как показывают некоторые недавно пережитые случаи, требуется сознательное воздействие на крестьянскую среду интеллигентных специалистов, — например, земских агрономов, — для того, чтобы попытки нововведений привели к действительному успеху. Необычайно яркую иллюстрацию этой истины дает опыт двух наших столичных земств, о котором мы имели повод упоминать в одной из недавних статей. Опыт этот настолько поучителен и притом так мало известен, что мы считаем нужным остановиться на нем подробнее.

Попытки крестьян ввести у себя травосеяние возникли почти одновременно и в Петербургской, и в Московской губерниях лет тридцать тому назад. И там, и здесь толчком послужили примеры: в Московской губернии — частновладельческих хозяйств, а в Петербургской — главным образом пришлого эстонского населения, применяющего на своих мелких участках травосеяние и искусственные удобрения и живущего благодаря тому от земледельческого промысла очень достаточно. Этот последний пример произвел настолько сильный толчок, что уже в 1882 г. у петербургских крестьян находилось под травой до 1000 десятин, а к 1903 г. число селений, практиковавших травосеяние, дошло до 1140, что равняется пятой части всех селений губернии. Однако же произведенное земством в 1904 году обследование показало, что горячее стремление крестьян завести полевое травосеяние «разбивается», по словам земского отчета, «о неуменье их справиться с новым явлением и то же самое клеверосеян ие, которое приносит в других случаях коренное улучшение всего строя хозяйства, для большей части крестьян Петербургской губернии оказывается фактором, влекущим за собою истощение почвы». Правильным травосеяние становится только тогда, когда оно ведется в точном чередовании растений и притом на всей площади полей данного селения. Этого-то и не было у большинства крестьян. И как ни важно было для них ознакомиться с надлежащими приемами травосеяния, они не смогли раздобыться нужными сведениями у соседних владельцев, хотя многие из последних издавна ведут вполне успешно клеверные посевы. По осмотру, произведенному земским специалистом, в Петербургской губернии из всех 1140 селений, сеявших клевер, правильное общественное травопольное хозяйство было заведено только в пяти, да и из этих пяти в двух оно было устроено в самое последнее время и заимствовано не от соседних помещиков, а от московских агрономов. Г-н Ходнев в интересном докладе, сделанном в петербургском губернском сельскохозяйственном Обществе, рассказывает, как крестьяне пришли к введению правильного севооборота в деревни Витино Петергофского уезда. В Витине уже года четыре перед приездом агронома велись пробы посевов клевера некоторыми домохозяевами. Летом 1903 г. в Витино случайно попала книжка, составленная московским губернским земским агрономом В. Г. Бажаевым, изданная московским земством под заглавием «Руководство к правильному устройству травосеяния на надельных крестьянских полях Московской губернии». Эта книжка, стоимостью в 10 коп., «была жадно прочтена лучшими головами, бывшими земскими школьниками, и в результате этого чтения состоялся единогласный приговор о переделе полей на четыре части для введения общепринятого в Московской губернии так называемого ярославского севооборота». Насколько мне известно, книжка, о которой идет речь, составлена была больше десяти лет тому назад, еще в период первых опытов московского земства по распространению травосеяния у крестьян. Понадобились, значит, долгие годы, чтобы книга, оказавшаяся способною произвести знаменательный переворот в хозяйстве, достигла живущих за 650 верст от Москвы витинских крестьян[4].

Совершенно иначе шло дело в Московской губернии. Точно так же, как и в Петербургской губернии, крестьяне, заинтересовавшиеся на основании чужих примеров клеверными посевами, не сумели с ними справиться самостоятельно и во многих местах запутались вконец, так что стали даже забрасывать клеверные участки. Но, к счастью, начиная с 1892 г., крестьянству оказало содействие земство чрез организацию правильной агрономической помощи. Земские агрономы выработали наиболее подходящие типы травопольного севооборота, убедили несколько крестьянских обществ заменить ими обычное трехполье, обдумали во всех подробностях приемы приложения на практике этих севооборотов в условиях крестьянского мирского землевладения, облегчили компетентным советом борьбу со всяческими препятствиями и тем обусловили полный успех первых опытов. Выработавшиеся на деле приемы правильного общественного травополья были затем усилиями тех же агрономов постепенно распространены во всех уездах губернии и притом столь быстро, что к концу 1904 г., через 12 лет после открытия земской агрономической деятельности, в Московской губернии существовало уже 996 селений с правильным травопольным хозяйством1. Замечательная разница! При совершенно одинаковых условиях, при равном интересе населения к травосеянию в одной губернии всего пять селений с правильным клеверным хозяйством, а во второй — тысяча! Единственное несходство между двумя губерниями заключается только в том, что в одной земство сидело сложа руки, а в другой организовало компетентную агрономическую помощь народу. Даже в точных науках не часто встречается эксперимент, который логическим методом разницы с такою яркостью доказывал бы данное положение, — в нашем случае то именно положение, что бессознательное подражание чужим примерам представляется недостаточным для водворения улучшенных хозяйственных приемов между сельским людом и что оно по своим практическим результатам не может идти ни в какую параллель с систематическим воздействием специалистов на деревенскую среду. Этот опыт, произведенный на наших глазах в близко знакомых нам районах, лишний раз подтверждает, правда, с исключительно редкою наглядностью то, что в культурных странах Европы гораздо раньше сделалось бесспорною аксиомой. В Дании, в Германии, во Франции, в Италии крестьянские хозяйства в течение целых поколений оставались погрязшими в вековой рутине наряду с прогрессирующими крупными поместьями до тех пор, пока государство и органы общественного самоуправления не догадались учредить опытные поля и станции, завести специали- стов-инструкторов, знакомящих крестьян с приемами рационального хозяйствования, устроить склады нужных в улучшенном хозяйстве предметов, вызвать к жизни союзы для выполнения задач, недоступных мелким людям в отдельности, организовать кредит, доставляющий мужику необходимые капиталы. Как скоро появились в свет все подобные учреждения, крестьянское хозяйство переродилось в какие- нибудь два десятка лет и стало не только равняться с крупным, но даже в некоторых отношениях обгонять его. Посмотрите, кто берет теперь в Германии большую часть премий на выставках, кто снабжает страну скотом, маслом, птицей, яйцами, овощами, плодами, — не крупные поместья, а мелкие землевладельцы, соединившиеся в союзы. Вся эта новая техника пришла к крестьянству не от крупных собственников, а от тех новых учреждений, которые возникли в наши дни для распространения в сельской среде знаний и умений по разным отраслям сельского хозяйства. Две-три опытных станции, десяток хороших агрономов с потребным числом помощников, полсотни правильно поставленных земских складов, сотня показательных участков сделают несравненно больше для технического преобразования крестьянского земледелия в любой губернии, нежели многие сотни частновладельческих имений. Не сумели же в Петербургской губернии высокочиновные культуртрегеры за 30 лет не только научить соседних крестьян приемам правильного общественного травополья, но даже снабдить мужиков вовремя подходящей книжкой.

Таким образом, и заграничный, и в особенности наш собственный опыт с ясностью показывает, что не следует слишком обольщаться культурной миссией частновладельческих хозяйств. Известное влияние этих хозяйств отнюдь не может быть отрицаемо, но оно отступает на задний план перед более совершенными, могущественными и несравненно дешевле стоящими обществу способами культурного воздействия на крестьянство, которые выработаны на Западе и с блестящим успехом уже испробованы в нашей собственной стране.

  • [1] «Вестник финансов» за 1902 г., №42, с. 9.
  • [2] Зубрилин. Способы улучшения крестьянского хозяйства в нечерноземной полосе, с. 170.
  • [3] Свидетельство о бедности {лат.).
  • [4] Материалом для рассказа о судьбах крестьянского травосеяния в Петербургской губернии послужили: «Доклад петербургской губернскойземской управы на 1905 г. о содействии сельскому хозяйству в Петербургской губернии», №81, особенное. 831 и 825, а также доклад агрономаХоднева «Очерк некоторых явлений в сельском хозяйств Петербургскойгубернии», читанный в собрании петербургского сельскохозяйственногоОбщества 22 октября 1903 г.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>