О ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ ПРИРОДЕ ИСТОЧНИКА

О возможности и действительности источника

Онтологический статус источника довольно сложен. Любой источник, происходя из прошлого, в то же время является предметом настоящего, но таким, который далеко не всегда указывает на свою про- шлость, а иногда даже и тщательно скрывает ее. Поэтому источник никогда автоматически не присутствует в настоящем. Существуют два главных условия, при которых определенный предмет настоящего может стать для нас источником прошлого:

  • 1) происхождение, потому что источником прошлого могут стать для нас только те предметы, которые происходят из прошлого и которые, естественно, достигли нашего настоящего. То, что исчезло в потоке времени и не дошло до нас, никак не может стать источником прошлого.
  • 2) понимание и осознание того факта, что перед нами находится действительно остаток прошлого, что не само собой разумеетмся. Ведь для того, чтобы узнать в определенных предметах настоящего остатки или следы прошлого, необходимо обладать силой исторического воображения, которая позволит внимательному наблюдателю увидеть, например, в нагромождении камней с трудом узнаваемые остатки человеческих строений — руины.

В материальном отношении между понятиями «нагромождение камней» и «руины» нет практически никакого различия. С материальной точки зрения руины являются ничем иным как нагромождением камней. Однако в тот момент, когда внимательный наблюдатель откроет в лежащем перед ним нагромождении камней остатки человеческих строений, это хаотическое «нагромождение» немедленно превратиться для него в «руины». В ходе этого познавательного акта изменения происходят вовсе не с руинами — последние остались тем же, чем они были последние сотни лет, а с человеком, который в нагромождении камней открыл «человеческую печать» и «человеческую логику». По меткому выражению Дройзена, источником прошлого для человека может стать абсолютно все, «чего коснулась рука или мысль человека».

Но для того, чтобы узнать или увидеть в нагромождении камней следы или остатки прошлого, человеку необходимо представить себе то целое, частью которого эти руины в свое время были. Только вообразив себе это более несуществующее целое, человек будет в состоянии узнать в предметах настоящего остатки прошлого. Для этого он, однако, должен обладать историческим воображением, т.е. уметь воспринимать действительность образно. Мы только потому в состоянии иметь прошлое, что оно для нас «образ», а не «сущность» или же оно «сущность», проявляющая себя в «образах». Пока у нас есть образы прошлого, у нас есть и прошлое.

Но образное присутствие прошлого возможно лишь потому, что в основе исторических образов лежат вполне реальные материальные следы прошлого. Без них у нас не было бы образов прошлого, которые, хотя и существуют в зыбком пространстве человеческих мыслей, идей и представлений, имеют под собой вещественную основу.

Тем не менее, одной только вещественной базы для существования исторического образа явно недостаточно. Ведь образы — воображаемый продукт человека, который может представить себе определенное прошлое, а может и не представить, может узнать в нагромождении камней руины, а может и нет. В этом смысле прошлое принципиально является возможной действительностью, существование которой полностью зависит от познавательных возможностей и способностей человека.

На сложный характер отношения между действительностью и возможностью в истории указал в свое время французский философ Анри Бергсон (Henry Bergson), который пришел к выводу, что в истории, собственно говоря, «действительность создает возможность, а не возможность — действительность»[1]. Что он под этим понимает? Бергсон считает, что исторические возможности дают себя познать лишь тогда, когда уже стали действительностью. Но разве не должно дело обстоять наоборот? Разве не действительность должна следовать за возможностью? Ведь любая действительность — это ничто иное как реализованная возможность, а последняя всегда предшествует действительности. Однако возможности предшествуют действительности только в онтологическом отношении, а в когнитивном смысле они ей, считает Бергсон, предшествовать не могут, потому что «как только действительность сотворит из себя нечто непредсказуемое или новое, она бросает свое изображение позади себя в свое неопределенное прошлое; и тогда она является нам такой, каковой она могла бы быть в любой момент, но именно в этот момент она начинает становиться таковой. Поэтому я и говорю, что ее возможность, которая не предшествовала ее действительности, начинает ей предшествовать, как только возникнет сама эта действительность».

2

Бергсон указывает на тот факт, что в исторической области возможности действительности порождаются постфактум т.е. уже после того, как она стала действительностью. Как только действительность приняла свою (относительно) окончательную форму, она тут же начинает создавать прошлое, бросая в него свое «зеркальное отображение». Для Бергсона, таким образом, возможное есть ничто иное как «зеркальное отражение действительного в прошлом». А так как процесс зеркального отражения настоящего в прошлом непрерывно продолжается, то и наше «актуальное настоящее, которое в будущем само станет прошлым, уже содержит в себе картину завтрашнего прошлого, которую мы не в состоянии ухватить»[2].

У историка бергсоновское представление о прошлом как о «зеркальном отражении настоящего» вызовет, скорее всего, большие сомнения, потому что оно лишает прошлого всякой автономии и всякого влияния на настоящее. Не лучше ли нам, чтобы объяснить характер отношения прошлого с настоящим, использовать метафору «теней прошлого». В свое время Рикёр употребил фразу «театр теней прошлого», под которой он подразумевал тени умерших, не дающих покоя живым. Но нижеприведенный сюжет с «тенями прошлого» не принадлежит ни Бергсону, ни Рикеру.

Тень прошлого — это невольно возникший в настоящем «темный силуэт», который автоматически принимает контуры своего мнимого господина, послушно следуя ему. Тени прошлого повторяют все движения, слова и мысли своего господина, так что тот начинает уже думать и верить в то, что он держит свое прошлое под полным и жестким контролем («мое прошлое подчиняется мне», — считает он). Но это мнение является полной иллюзией, которая стремительно исчезает при первой же попытке настоящего освободить себя от теней своего темного прошлого — попытке забыть их. Несмотря на все усилия настоящего, избавиться от теней своего прошлого, эти тени никуда не исчезают, а по-прежнему следуют за своим хозяином, преследуя его, не отпуская его ни на минуту от себя и демонстрируя ему этим свою независимость от него: «а тень его спешила от него», «а тень в другую сторону пошла» (Я. Бродский, «Зофья»). Попадая в подобный «театр теней» прошлого, человек начинает с ужасом осознавать, что в мире нет ничего более постоянного, чем непостоянство его непредсказуемого прошлого, которое «мертвой хваткой» держит его под своим контролем.

Пока мы чувствуем воздействие прошлого, мы остаемся принципиально зависимыми от него. Само воздействие прошлого, считает Бергсон, невозможно разделить на воздействие, которое было, и воздействие, которое есть, как невозможно разделить одну мелодию на уже прозвучавшие и звучащие сейчас ноты. Мы воспринимаем мелодию как целое, которое включает в себя как прозвучавшее, так и звучащее сейчас. В этом случае «речь идет о настоящем, которое длится»[3] или же о прошлом, которое продолжается. История есть продолжение того, что началось вне нашего настоящего, но в нем продолжается.

Бергсона, однако, интересует не способность истории сохранить в настоящем определенные части прошлого, а, скорее, ее «удивительное качество»[4], терять его громадные части, давая им уйти в забвение. По этой причине он видит проблему истории в том, чтобы «объяснить не сохранение прошлого», а «его кажущееся исчезновение»[5].

И, действительно, на вопрос, почему мы теряем определенную, возможно, даже большую часть прошлого, у нас ответа нет. Но несомненным остается одно: в забвении, как правило, оказывается то прошлое, к которому человек потерял всякий интерес, к которому он не проявляет никакого любопытства, которое полностью исчезло из поля его зрения. От чего же зависят интерес и любопытство к тому или иному прошлому?

  • [1] «Das Wirkliche schafft das Mogliche, und niche das Mogliche das Wirkliche». Cm.:Bergson H. Denken und schopferisches Werden. S. 124 (цит. по немецкому изданию).
  • [2] «dass in unserer aktuellen Gegemvart, die die Vergangenheit von morgen sein wird, das Bildvon morgen schon enthalten ist, obwohl wir nicht imstande sind, es schon festzuhalten». Cm.:Bergson H. Denken und schopferisches Werden. S. 120—121.
  • [3] «Es handelt sich ит eine Gegemvart, die dauert». C: Bergson H. Denken und schopferischesWerden. S. 173.
  • [4] Im Hinblick aufdiese gegenwartige Wirksamkeit des Vergangenen stellt sich fur uns das Problemdar, nicht «die Erhaltung der Vergangenheit zu erklaren, sondern im Gegenteil ihre scheinbareVernichtung. Wir haben uns dann nicht Rechenschaft abzulegen tiber das Faktum der Erinnerung,sondern uber das Vergessen». Cm.: Bergson H. Denken und schopferisches Werden. S. 174.
  • [5] Bergson H. Denken und schopferisches Werden. S. 174.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >