Полная версия

Главная arrow Журналистика arrow ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЖУРНАЛИСТИКИ XX ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

По горячим следам большевистского переворота

Власть Временного правительства пала. Это признали впоследствии и враги большевиков. Лидер кадетов П. Н. Милюков писал, уже находясь за границей: «Партии, говорившие от имени народа, потерпели поражение в октябре 1917 г., тогда как сам народ пошел за Лениным». И лидер меньшевиков Л. Мартов писал: «Надо признать, что мы солидной силы собой не представляем... Массы не склонны нас поддерживать и предпочитают от оборонцев переходить прямо к антиподу — к большевикам». А когда Октябрьская революция уже совершилась, он делал вывод, что уже со второй половины 1917 г. «начался процесс катастрофического ухода масс к Ленину. Один за другим Советы стали переходить к большевикам, без всяких перевыборов... полки, дивизии и корпуса стали, помимо комитетов, посылать в Питер делегации все более многочисленные и шумные, с требованиями немедленного мира; чем далее, тем все чаще, рядом стояло требование передачи власти

Советам... Все петербургские и ближние войска активно поддерживали большевиков. За Керенского никого не осталось».

Эсеры назвали октябрьский переворот «преступлением перед родиной и революцией». Этот переворот имел для эсеров драматические последствия. Изменилось положение партии — из правящей она вновь стала оппозиционной. Партия окончательно раскололась. Левые эсеры поддержали большевиков и вскоре создали свою Партию левых социалистов-революционеров (интернационалистов). Необходимость борьбы с большевиками примирила на время правых эсеров и центр, которые пытались свергнуть большевиков и вооруженным путем и мирным путем — изоляцией большевиков от масс с помощью отзыва своих депутатов из тех Советов, власть в которых захватили большевики.

Октябрьский переворот опрокинул все надежды и союза капиталистов взять власть в свои руки. Возникший в февральские дни орган политического отдела Всероссийского союза торговли и промышленности — еженедельный журнал «Народоправство» устами Н. А. Бердяева выразил отношение капитала к октябрьским событиям: «То, что у нас называется «революцией», есть сплошная дезорганизация и разложение, смерть государства, нации, культуры...» [№ 15].

В февральские дни 1917 г. «Русские ведомости» открыто поддерживали Временное правительство, а в октябрьские — также открыто и яростно выступали против диктатуры пролетариата. «Первая» революция у нас сменилась «второй» с провозглашением диктатуры пролетариата, сделавшую нашу жизнь предметом ужаса для всех, в ком сохранилась капля государственного смысла», — писала газета. Ленинское правление она называла «эпопеей, сотканной во внешней политике из лжи, а во внутренней — из истинного безумства» [1917. 21 ноября]. В этом же номере на первой полосе крупным кеглем набран призыв: «Голосуйте за список № 1 партии к.-д.!» Редакция вместе со своими читателями еще надеялась, что Учредительное собрание может предотвратить «надвигающуюся катастрофу», несомую большевиками. Газета призывала: «В какой бы ненормальной обстановке не происходили выборы, как бы дерзко и нагло ни обращались с волей народа новейшие самодержцы, все-таки в Учредительном собрании будут услышаны голоса тех, кто действительно любит Россию и полон желания ее спасти. Чем больше будет этих лучших сынов Родины, тем больше возможности, что нынешняя катастрофа будет прекращена».

Но эти надежды редакции рухнули вместе с разгоном Учредительного собрания и убийством его членов — лидеров Партии народной свободы М. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева. Их товарищ по партии А. А. Кизеветтер написал одну из последних своих статей в «Русских ведомостях» — «Москва: Дни позора». В ней, в частности говорилось: «Все ожило сразу — весь старый режим деспотизма: жестокость и предательство, бесстыдство и лицемерие. О горе, горе! Родина унижена, опозорена, разбита, разорена, опустошена... народ омрачен невежеством и бредом бессовестных демагогов. Его ждет тяжелая расплата годами низменного рабства и невиданной нищеты за эти дни предательства родины и анархической разнузданности. Лучшие люди, мозг и совесть страны, обречены на смерть, на изгнание, на пытки бессильного бездействия... и нигде не видно просвета, и неоткуда ждать спасения. О горе, горе!» [1918. 10 января]. В марте 1918 г. «Русские ведомости» были закрыты.

В публикациях и выступлениях идеологов и приверженцев крайней консервативной партии довольно много пророчеств, которые понятны в наше время, но не были поняты тогда. Например, В. М. Пуришкевич в 1912 г. предсказал, что через 5 лет грянет революция. Видный деятель черносотенного движения, адвокат и публицист П. Ф. Булацель, обращаясь в 1916 г. к либеральным депутатам Думы, говорил о самоубийственной их политике: «Вы с думской кафедры призываете безнаказанно к революции, но вы не предвидите, что ужасы Французской революции побледнеют перед ужасами той революции, которую вы хотите создать в России. Вы готовите могилу не только «старому режиму», но бессознательно вы готовите могилу себе и миллионам ни в чем не повинных граждан. Вы создадите такие погромы, такие Варфоломеевские ночи, от которых содрогнутся даже «одержимые революционной манией» демагоги бунта, социал-демократии и трудовиков!» Один из слушавших его «думских либералов», лидер правых кадетов В. А. Маклаков впоследствии признал: «...В своих предсказаниях правые оказались пророками. Они предрекли, что либералы у власти будут лишь предтечами революции, сдадут ей свои позиции. Это был главный аргумент, почему они так упорно боролись против либерализма».

Февральская и Октябрьская революции показали, что все досужие рассуждения либералов, демократов и социал-демократов о свободе печати кончались, как только они приходили к власти. И первой это ощутила на себе правая печать. Питирим Сорокин, бывший тогда социалистом-революционером и побывавший 27 декабря 1917 г. на заседании образованного литераторами и журналистами официального пресс-комитета революции, с возмущением писал: «Вот они, самозваные цензоры, рвущиеся к власти, чтобы давить все, что, по их мнению, является нежелательным, готовящиеся задушить свободу слова и печати... монархические газеты были уже запрещены и их типографские мощности конфискованы. Социалисты согласились с этим как с необходимостью. Но увязывается ли такая постановка вопроса со свободою печати, которую они так горячо защищали ранее? — задает вопрос Сорокин и сам на него отвечает: «Как только амбиции радикалов удовлетворены, они, похоже, становятся даже более деспотичными, чем реакционеры».

Для эсера Сорокина запрещение монархических газет было «необходимостью», а для большевика Д. И. Заславского — «явлением в революции естественным и законным». Поэтому, оправдывая закрытие большевиками после октября 1917 г. «контрреволюционных органов», он с полным правом апеллировал к их пониманию «свободы печати» после февраля: «Относительность буржуазной свободы печати сказалась уже в февральские дни, казалось бы, полного и абсолютного расцвета этой свободы. «Демократия» не интересовалась об обиде, нанесенной Дубровину или Меньшикову, и была, конечно, права. Но она весьма непоследовательно вопила об обиде, когда в октябре сама оказалась на положении контрреволюционных органов».

* * *

История новейшей отечественной журналистики берет свое начало с февраля 1917 г., когда Россия, впервые за многовековую ее историю, обрела буржуазно-демократическую государственность. Провозгласив демократические свободы и закрепив право на свободу слова в «Законе о печати», Временное правительство предоставило всем политическим партиям и группам широкие возможности для легальной издательской деятельности, повсеместного распространения и продажи своей прессы. За восемь месяцев революции в России сложилась разветвленная система многопартийной печати, рассчитанная на различные категории читателей.

После Октябрьской революции 1917 г. и закрытия всех так называемых буржуазных газет и журналов, на освободившемся информационном пространстве бывшей Российской империи искусственно строился совершенно новый тип системы журналистики для «диктатуры пролетариата». Это о ней писал Амфитеатров: «...Цензуры бесчисленно много... Это одна из главных причин, почему я совершенно расстался с публицистикой. Я дал себе честное слово, что ни одной моей строчки не появится в стране, уничтожившей у себя свободу печати». И уже позже, в эмиграции отмечал, что воспитывать в людях «газетную ложь им (большевикам) и легко, и безопасно. Ведь при отсутствии свободной печати их ложь никогда не встретит авторитетного протеста, способного опереть свои опровержения на фактические улики...».

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>