Эмпирические формы прощения

Эмпирическое прощение не является таким радикальным, как идеальное прощение. Если идеальное, "тотальное" прощение основывается на метафизическом отрицании зла, злобы и греха, то эмпирическое исходит из фундаментальной амбивалентности любых намерений человека и учитывает обстоятельства, которые нюансируют его ответственность, поэтому такое "прощение", как правило, бывает частичным и относительным.

"Эмпирические суррогаты" прощения - это различные формы "нечистого", не столь прозрачного, и именно в силу этого, разъясняет В. Янкелевич, легче поддающегося описанию прощения. Оно может быть сдержанным и корыстным, "в нем бывает сокрыто тайное злопамятство или замешана постыдная спекуляция", оно может сочетаться со злобой и дипломатичным расчетом. "...Хотя это и не прощение, - оно подобно прощению, оно замещает его и дает практически тот же самый результат, только основания у него другие. Или, скорее, оно отличается от прощения тем, что у него есть мотивы, тогда как [подлинное - Т. П.] прощение - нечто немотивированное!".

К "прощениеподобным" формам, имитирующим прощение, Янкелевич относит темпоральный износ, рассудочное извинение и устранение. Эти формы бывает трудно отличить от прощения подлинного, в то время как "обидчику все равно, прощают ли его от усталости или от милосердия". Следовательно, различные эмпирические формы прощения различаются преимущественно мотивами и чувствами, их сопровождающими, и исследование прощения - это прежде всего исследование душевных переживаний прощающего. К эмпирическим формам прощения относится и прощение, которое В. Янкелевич называет "нечистым": оно максимально приближается к подлинному, однако при внимательном рассмотрении в нем можно обнаружить те или иные скрытые мотивы.

"Прощениеподобные" формы

Общим для подлинного прощения и замещающих его форм является то, что и подлинное прощение и его имитации устраняют критическое обострение, разрыв в отношениях, предотвращают превращение внезапной враждебности в хроническую форму: "прощение противостоит злопамятству, как становящееся - ставшему раз и навсегда". В. Янкелевич называет злопамятство "привидением", "пережитком посмертной ненависти": оно представляет собой исполненные ненависти воспоминания о сотворенном зле, в нем "злоба переживает свою причину". Время идет, а безутешное горе, непрощенная обида всякий раз, когда мы о них вспоминаем, оживают, становятся событием сегодняшнего дня. Злопамятство, таким образом, действует как сдерживающая сила, оно не эволюционирует: как и навязчивые угрызения совести, оно цепляется за прошлое. Затаенная злоба взращивает мстительную одержимость и ждет своего часа для нанесения ответного удара. Прощение же "стремится вперед", "подавляет упорное сопротивление людей этому становлению", "излечивает нас от гипертрофии злопамятства".

Прощение как темпоральный износ. Янкелевич показывает различие между прощением как "темпоральным износом" и подлинным прощением. Под темпоральным износом понимается угасание с течением времени воспоминаний об обиде, охлаждение или даже исчезновение негативных чувств к обидчику, которого мы не простили. Под грузом более поздних воспоминаний злоба истощается, становится исчезающее малой величиной, - от старой боли и старого гнева остается лишь смутное воспоминание. Однако переживания прошлого могут на короткое время и активироваться, возвращаться внезапными "реваншами памяти", неожиданными вспышками злобы, поэтому темпоральный износ все же не дает того эффекта окончательного примирения, к которому приводит подлинное прощение. Прощая, мы ускоряем естественный процесс угасания воспоминаний, разрываем путы, связывавшие нас с прошлым, и разворачиваемся к будущему, мобилизуем свои духовные резервы для решения стоящих перед нами задач. Анестезия времени, давность старой обиды, старого горя не обладают преображающей, облагораживающей силой прощения. Угасание страстей само по себе не приводит к задушевному, искреннему примирению между оскорбленным и обидчиком. Для установления позитивных отношений необходимы скачок, событие, "обращение в новую веру", чем и является прощение. Если такого "обращения" не произошло, не существует и гарантии от рецидивов старой злобы. Прощение - шаг, который ведет к восстановлению отношений, в то время как забвение без прощения, наоборот, возможно лишь в том случае, когда разорваны отношения с обидчиком.

Нравственный изъян прощения как темпорального износа заключается и в том, что оно не учитывает отношения преступника к своему деянию. Угасание памяти чувств равным образом распространяется и на деяния преступника, искупившего свою вину наказанием, и на деяния преступника, ускользнувшего от правосудия, так и не уплатив долга. Между тем покаяние является таким же преображающим событием, как и прощение. И покаявшийся, и наказанный за преступление по суду проходят через чистилище страданий. Покаяние - это духовный перелом, поворот к моральной жизни, ибо покаявшийся возлагает на себя обязательство искупить вину. Отпущение же грехов обидчику вследствие угасания с течением времени страданий жертвы (прощение как "темпоральный износ"), замечает Янкелевич, не дает возможности провести различие между преступником, искупившим свою вину наказанием, и преступником, так и не уплатившим долга, избежавшим справедливого наказания.

Рассудочное извинение. Янкелевич подробнейшим образом исследует особенности рассудочного извинения ("понять - значит простить") и его отличие от подлинного прощения. "Если можно простить, не понимая, то можно с таким же успехом понять, не простив: это доказывает, что "понять" - это нечто одно, а "простить" - это нечто другое". Строго говоря, рассудочным и может быть только извинение, а не прощение, и В. Янкелевич объясняет, почему. Извинение - это освобождение от вины; прощение же - это не просто освобождение от вины, а радикальное, бесповоротное освобождение, это преображение, "прощай!" прежней жизни. Подлинное прощение не может быть продолжением и обязательным следствием понимания. Прощение можно дать или не дать, а уж если дать, то безвозмездно и не раздумывая. Его особенностью является бескорыстность, независимость от каких бы то ни было утилитарных целей. Такое прощение требует от человека благородства и душевной щедрости, "это жест человека, каким он должен быть". В рассудочном же извинении исчезает импульсивность, оно перестает быть и событием, и личным отношением к другому, и бескорыстным даром. Если прощение становится автоматическим результатом понимания, устраняется свобода прощения, прощение превращается в воздаяние по справедливости. Именно такое понимание прощения мы можем встретить в рационалистической философской традиции. Янкелевич проводит аналогию между прощением и рассудочным извинением, с одной стороны, и любовью и уважением, с другой. Степень уважения соизмеряется с заслугами, а любовь с заслугами не соизмеряется и в обосновании не нуждается. "Так или иначе, "потому что" отнимает у прощения смысл его существования: когда виновный оправдан, то есть когда невиновность его доказана и признана, дело сделано, и прощение остается без работы; невинному больше не нужно наше прощение, ему нечего делать с нашим великодушием, он требует лишь того, чтобы ему воздали по справедливости; великодушный в этом случае станет... смешон...".

Определение меры ответственности человека рациональным путем может привести к частичному его извинению. "В утверждении "понять означает простить", - пишет В. Янкелевич, - слово "означает" предрешает отпущение грехов: мы оптимистически постулируем, что при углубленном рассмотрении проступка непременно выявятся хорошие стороны намерения; как нечто очевидное, мы провозглашаем, что сущность поступка остается благой". А изощренный человеческий ум может при помощи "соответствующего монтажа", "скрытого акцентирования или неощутимого "подталкивания" добиться весьма незначительной деформации, которая нарушит равновесие смыслов в пользу невиновности и склонит "суд" к оправданию". При этом невиновность или виновность может учитываться односторонне, преподноситься тенденциозно с помощью искусной перегруппировки фактов (виновность задвигают на задний план или интерпретируют снисходительно), виновного могут оправдывать, оставляя повод для сомнений, могут обвинять в поступках, но оправдывать в намерениях и наоборот и т.д. Эти манипуляции "делают контуры поступка расплывчатыми и туманными, они разбавляют вину, затопляя ее контекстом обстоятельств, в котором причина вины становится двусмысленной и взаимной".

Однако с какой бы целью ни осуществлялось и каким бы детальным ни было рассмотрение "смягчающих обстоятельств", оно не устраняет того факта, что "поступок был совершен, - и тем более не устраняют принципа ответственности, поскольку они эту ответственность, напротив, предполагают". Да и для прощающего факт осуждения проступка никак не препятствует прощению. Что же касается рационального анализа проступка, то не исключено, что при более тщательном и беспристрастном рассмотрении можно будет обнаружить не только смягчающие, но и отягчающие вину обстоятельства.

Что действительно сближает рассудочное извинение с подлинным прощением, так это открытость другому. В отличие от поверхностного трезвого понимания, приходящего от ненависти, сочувствующее понимание проникает в глубины предосудительного поступка. Тот, кто глубоко вникает в обстоятельства и причины совершения проступка, "лично переживает драму и проступок, который прощает", начинает идентифицировать себя с преступником, обнаруживает, что при известных условиях он и сам был бы способен на подобное. "Суровость, - мудро замечает В. Янкелевич, - вообще более склонна к упрощению, чем снисходительность". Стремление понять другого предполагает интенцию доброжелательности, известную долю сочувствия, отказ от немедленного его осуждения. Для этого оскорбленному необходимо подавить свою душевную боль, обиду, негодование, силой разума усмирить, взять под контроль естественные в данном случае эмоции, "ибо власть над собой есть свойство ума, ставшего хозяином в собственном доме". Как и справедливость, рассудочное извинение тоже требует отречения от пристрастной односторонности эгоистической точки зрения, как и любое благое дело, оно служит источником воодушевления, "расчищает дорогу снисходительности", обращает к любви и "оказывается почти тождественным прощению": оно "скорее жертвоприношение, чем познание, скорее жертва и героическое решение, чем дискурсивное знание".

Однако милосердная снисходительность рассудочного извинения "не соблюдает меры", она легко меняет "предвзятость антипатии на предвзятость симпатии, односторонность злопамятства - на односторонность благосклонности, то есть на обратную односторонность; одну пристрастность она заменяет другой". Отвергнув "себялюбие во имя некой безличной истины, она отвергает и безличную истину во имя личностной любви". Рассудочное извинение способно если и не оправдать виновного, то по крайней мере доказать, что поступок совершился не в той форме, которая виновному инкриминируется. В результате вульгарная несправедливость эгоцентризма сменяется другой несправедливостью - в пользу грешника, несправедливостью "задом наперед", которая "находится не по эту, а по ту сторону справедливости, и она, - пишет В. Янкелевич, - не менее, а более чем справедлива". Удержать равновесие на тонком острие золотой середины справедливости очень трудно, мы вынуждены балансировать между "ложью злопамятства и святым заблуждением прощения".

"Если понять, - пишет В. Янкелевич, - не обязательно означает простить, то понять означает не что иное, как извинить; только извинить, и ничего, кроме этого". Рассудочному извинению не хватает, как выражается В. Янкелевич, "порыва, необходимого для подлинного помилования виновного". Для того чтобы простить, извинение должно "зайти слишком далеко", превзойти себя, однако чисто рассудочному извинению обычно недостает импульсивной щедрости, и оно так далеко не заходит, а крайность отпущения грехов может смениться обузданием энтузиазма примирения. Рассудочное извинение может быть как тотальным, приближающимся к прощению, так и частичным. Тотальное извинение "отрицает зло во всей его совокупности", в то время как частичное извинение извиняет не все. "Неизвиняемое, - пишет В. Янкелевич, - вот что берет на себя прощение, ибо неизвиняемое может быть простительным, даже если оно и не будет извиняемым". Тем более простительным является извиняемое. Однако стоит ли оно нашего благодатного милосердия, если его можно просто извинить? Ведь прощение - это крайнее средство, к которому прибегают в исключительных случаях. Прощение - самый мощный инструмент примирения, самое радикальное средство выхода из, казалось бы, безвыходного положения: простить можно все, кроме тех преступлений, "простить которые метаэмпирически невозможно". В извинении же ничего необычного нет, в нем лишь воздается невинному по справедливости: "извинить означает попросту уплатить долг, отдать виновному, признанному невинным, то, что ему причитается". Извинение не является событием, внезапным чудом, как прощение, оно обусловлено внешним образом: невиновный или был невиновен до признания его невиновности, или не был. Оно извиняет не всех, а только определенных виновных и определенные проступки; воздает по справедливости, чаще всего условно, с оговорками; извинение подчиняется причинности, может предъявить собственные основания, некое "потому что". Прощение же - cansa sui: оно "пренебрегает самооправданием и не приводит своих оснований, ибо оснований у него нет". Извинение различает, иерархизирует собственные основания. Прощение же "знает только одно: человеческую всеобщность без каких бы то ни было различий, всечеловечность, не признающую никаких "различаю", никаких разъединительных категорий", "оно прощает человеку, поскольку он человек, а не поскольку он то или это".

Извиняющий извиняет не все проступки, и, в отличие от прощающего, он не признает принцип "всё-или-ничего" и вытекающее из него определение всех грехов как грехов смертных. Частичное извинение всегда дифференцирующее: "оно сурово дозирует, и отмеряет милости, скупо распределяя их среди виновных", может извинить, а может и не извинить, его можно поставить под сомнение и даже "отозвать" по вновь открывшимся обстоятельствам. Щедрость же милосердного прощения безгранична: оно рассматривает все грехи как простительные, "прощает всем и не тратит время на то, чтобы тяжелые проступки отличать от легких". Экспансионизм прощения В. Янкелевич сравнивает с максимализмом любви: как любовь с оговорками - это не любовь, так и прощение не до конца - не прощение. "Здесь взаимоотношения между извинением и прощением те же, что и между профессиональной ответственностью, ограниченной пространством и временем, и ответственностью нравственной, с необходимостью безграничной". Извинение восстанавливает несправедливо непризнанное, а это не безвозмездные дары, а долг истины, справедливости по отношению к обвиняемому. Да и он, в свою очередь, за восстановление справедливости по отношению к себе никому ничего не должен. Извинение, в отличие от творческого милосердия прощения, "не устанавливает подлинно новой эры", "не приносит с собой и радости обновления".

И еще одно важное обстоятельство, на которое обращает внимание В. Янкелевич. Оскорбление задевает самолюбие, наносит ущерб личным интересам оскорбленного, однако покушение на достоинство конкретного человека в то же время представляет собой покушение на достоинство человека вообще, человека как такового, т.е. является не только злом по отношению к конкретному человеку, но и безличным моральным злом. Человек волен пожертвовать личным самолюбием и интересом и великодушно отказаться от всякого возмещения ущерба за нанесенное лично ему оскорбление. Но ведь зло причинено не только ему лично: попраны моральные основы общества, ценность человеческого достоинства. Вправе ли человек "отпускать грехи" за это, безличное, зло? И не поощряется ли тем самым вообще всяческое зло, несправедливость?

В. Янкелевич ставит и другой вопрос. Поскольку в результате ли прощения или в результате забвения со временем успокаивается боль, остывают страсти, последствия многих преступлений тоже могут быть устранены, компенсированы, а любое покушение на ценности не нанесет им, как он выражается, "никакого ущерба, ни единой царапины", может быть, можно устранить без следа все последствия злого поступка? И приходит к выводу, что зло не локализуется только лишь в совершённом поступке: можно устранить последствия поступка, по невозможно уничтожить "факт факта", факт злой воли, факт того, что злое намерение некогда было, - "это, в сущности, неискупимо". Дурное намерение может смениться добрым, но это не отменяет, не поглощает того факта, что злое намерение было, и его последствия будут вечно преследовать нас. Проступок не имеет срока давности, виновность с какого-то определенного момента начинается, "а "закончиться" она не должна". "В невозможности интегрировать то, чего, тем не менее, нельзя отрицать, и состоит вся жгучесть и неисцелимость угрызений совести".

"Устранение". Третий "суррогат" прощения - прощение как "всеобщее устранение". "Устранить, - пишет В. Янкелевич, - означает договориться о совместном "перешагивании" через проступок и о несоблюдении строгости в отношении виновного; оскорбление при этом рассматривается так, словно его не было вообще" (в другом месте - "устранить" означает "притвориться, что простил"). "Устранение" совершается посредством ритуального обмена символическими жестами. Оскорбитель извиняется, будучи уверенным, что получит то, что просит, и оскорбленный, не задумываясь, удовлетворяет просьбу. Напряжение ослабляется, оба закрывают глаза на происшедшее: "дело прекращено, досье уничтожено, прошлое обращено в пепел; о нем нечего говорить". "Устранение" как будто обладает необходимыми признаками прощения, в нем присутствуют и неожиданное решение, событие, и выход за пределы порочного круга злопамятности, и сигнал к обновлению. Но одновременно оно - "скорее капитуляция и попустительство, нежели позитивное действие, разумное и рациональное", "отказ от воспоминаний, от верности, от постоянства, от всего того, чем люди отличаются от устриц и медуз".

Если при забывании различие между случившимся проступком и не случившимся событием стирается под воздействием времени, то в "устранении" извинение происходит торопливо, стремительно, и не дожидаясь забвения. ""Устранитель", - пишет В. Янкелевич, - не осмеливается мужественно встретиться лицом к лицу с неправотой другого, чтобы простить ее, простить без какой бы то ни было анестезии, как и без каких бы то ни было эвфемизмов; но, кроме того, он не берет на себя труд признать несуществование греха, он не старается изобличить несуществование зла". Даже в злопамятстве, считает Янкелевич, больше глубины, нравственной строгости и серьезности в отношении к человеческому достоинству, чем в таком извинении, так что чем такое прощение, лучше уж злопамятство. Злопамятный "лишает себя удобств примирения и во имя самой что ни есть взыскательной справедливости продлевает режим вражды", в то время как "устранитель" перешагивает через несправедливость и отрекается от истины. "Злопамятство, - пишет В. Янкелевич, - заостряя наше внимание на том или ином особо шокирующем проступке, противостоит изостении действий и событий, проистекающей от общего освобождения от каких бы то ни было ценностных суждений; злопамятство способствует спасению моральных иерархий и различий от адиафории".

В отличие от рассудочного извинения, при котором в результате понимания мотивов и обстоятельств совершения проступка уточняется степень виновности оскорбителя, в "устранении" прощение совершается без обдумывания, без каких бы то ни было нравственных или интеллектуальных усилий. "Устранитель" увиливает от нравственных оценок, не дает себе труд разобраться со сложными проблемами; он хочет поскорее покончить с ними разом, и в этом его намерении "не предполагается ничего иного, кроме эгоизма и лени, легкомыслия и даже трусости". В "устранении" нет жертвы. "Устранение" совершается мгновенно и несет в себе все "издержки" этой скоропалительности: в отличие от рационального объяснения рассудочного извинения псевдопрощение "устранения" не прошло через очищающее и закаливающее горнило нравственных испытаний, а потому ускоренное "устранение" непрочно, оно не гарантирует от возвратов злопамятства и пересмотра вопроса о примирении.

В подлинном прощении проступок объявляется несуществующим, и отношения между жертвой и оскорбителем начинают выстраиваться так, как если бы ничего не случилось, хотя каждая из сторон знает, и что случилось, и цену случившемуся. Известная формула, используемая при разрешении конфликта: "забудем, начнем с чистого листа", - это фигура речи, помогающая преодолеть неприязнь, но не отражающая всей гаммы чувств, переживаемых жертвой. Жертва не забывает причиненного ей зла. Как известно, лучше всего мы помним то, о чем стараемся забыть. В прощении речь идет о ритуальном, символическом забывании ради сохранения отношений с другим. В "устранении" же нет партнера, нет отношения с "другим", поэтому

В. Янкелевич сомневается, можно ли говорить о бескорыстии такого прощения, если объекта бескорыстного отношения нет. "И плюнуть, - пишет он, - и послать к черту, и перевернуть страницу совсем не предполагает взаимоотношений с кем-либо, это скорее означает разорвать всяческие взаимоотношения: ближнего с его заботами и былыми кошмарами бросают за борт. Весь тюк сразу. Мы удаляем из наших мыслей его присутствие, и так - вплоть до воспоминаний о нем. ...Философия наплевательства - не философия. Как избавиться - не нравственная проблема".

 
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ     След >