Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ПОИСК НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ В 30-50 ГГ. XIX В.

Мы любим всеи жар холодных числ,

И дар божественных видений,

Нам внятно все — и острый галльский смысл, И сумрачный германский гений...

Н

(А. Блок. «Скифы»)

национальное самосознание начинается с постановки и решения так называемых «вечных» вопросов: кто мы? Какие мы? Куда идем? Они называются «вечными» потому, что не имеют однажды и навсегда найденного ответа. Каждое поколение отвечает на эти вопросы по-своему — ив этом состоит движение национального духа.

Государственная «русская идея»

Официальная Россия 30-50-х гг. стремилась «отодвинуться* от разрушительных европейских идей этого времени. Появилась потребность сформулировать собственную национальную доктрину. Но на что можно было опереться? На усвоенные в XVIII в. просветительские теории? На устаревшие патриархальные традиции? Или следовало найти нечто новое, свое, национальное?

Государственная политика в области просвещения и духовной жизни в 1830-50-е гг. Можно сказать, что во второй четверти XIX в. власть впервые по-настоящему осознала опасность просвещения, которое прежде рассматривалось лишь как одно из средств укрепления государства. Просветительство выросло в целую эпоху Просвещения, включив в круг европейской образованности новые слои населения и новые регионы. Значительная часть образованного дворянства, чиновничества, офицерства, разночинцев, мещан в губерниях и уездах уже не вписывалась в прежние рамки доктрины «служения* государству. Власть теряла над ними духовный контроль.

С этими новыми следствиями Просвещения государство столкнулось в открытом противостоянии с образованным дворянством в 1825 г. Тогда же, в 20-е гг., начинается постепенное ужесточение контроля государственной власти за образованием и просвещением. Особенно репрессивный характер эти попытки приобрели в эпоху чиновничьей империи Николая I.

Центрами просветительства и средоточием новомодных идей в России были университеты. В правление Александра I они пользовались широкой автономией и были относительно независимы от государства. По логике власти для контроля над духовной и интеллектуальной жизнью следовало, прежде всего, поставить университетскую жизнь в зависимость от потребностей государства.

В 20-е гг., еще в пору «аракчеевщины* при Александре I, два инспектора Министерства народного просвещения: М.Л. Магницкий и Д.Н. Рунич.— совершили настоящий «погром* Казанского и Санкт-Петербургского университетов. Под предлогом «исправления* была резко усилена религиозная подоплека большинства дисциплин, сняты или ограничены курсы по европейской истории и философии, расширен надзор за студентами, уволены «строптивые* профессора.

Борьба николаевского правления против университетского вольномыслия увенчалась принятием нового университетского Устава 1835 г. В высшей школе вводились жесткие порядки. Устав регламентировал поведение преподавателей и студентов, определял обязательный набор изучаемых наук и содержание преподаваемых курсов. Особо подозрительными и опасными правительству казались философия и зарубежная история. И напротив, повсеместно в университетах открывались кафедры русской и славянской истории, российского законодательства, церковной истории. По словам историка П.Н. Милюкова, ?русские профессора должны были читать теперь русскую науку, основанную на русских началах». Культивируемая «русскость» поддерживалась государственным контролем за университетами.

В корпоративную университетскую среду вводился специальный представитель государства — чиновник, который именовался «инспектором» университета. А чиновнику от Министерства народного просвещения («попечитель»)теперь предписывалось жить в том городе, где был опекаемый им университет, чтобы непосредственно надзирать за исполнением государственных задач.

Университетский устав 1835 г. завершил перестройку всей системы образования, предпринятую от имени государства министрами А.С. Шишковым и С.С. Уваровым в 1826-1835 гг. Основная идея очередной реформы образования заключалась в том, что школа должна не только учить, но и воспитывать. Воспитание должно всецело находиться в руках государства и « подавить воспитание частное». В основе воспитания предполагалась некая всеобщая национально-государственная идея. Примечательно, что изменения в школьной системе в 20- 30-е гг. не коснулись только одного вида школ — церковно-приходских. Очевидно, религиозная основа воспитания казалась правительству вполне подходящей.

Государственная власть стремилась установить полный контроль за всей выходившей литературой. Цензурный устав 1826- 1828 ггдаже после своего относительного смягчения остался классическим примером предварительной цензуры. Принцип предварительности предполагает, что существует специальный государственный чиновник (цензор), который имеет право запретить публикацию книги от имени государства и на основании ведомственных инструкций, а не закона. Решение цензора обжаловать было невозможно, ибо не существовало судебного механизма для разрешения спора автора и государственного цензора.

Бюрократический порядок цензуры приводил к тому, что чиновники всех ведомств стремились участвовать в процессе

?разрешения» издания. В результате в составе цензурного комитета постепенно оказались представители чуть ли не всех департаментов и ведомств: от министерств внутренних дел и финансов до комитета по археологии, попечительства детских приютов и управления коннозаводства. А для представителя от общественности места там не нашлось. Власть предпочитала сама решать вопрос о том, что полезно читать подданным, а что нет.

В 20-50-е гг. XIX в. усилились и религиозные гонения. В соответствии с законами 40-х гг. инославное (неправославное) вероисповедание, сектантство и староверчество считалось уголовным преступлением. Только в первое десятилетие после принятия этих законов от 30 до 40 тысяч сектантов оказались привлечены к суду, а из России впервые началась массовая эмиграция по религиозным мотивам. Ограничение выезда за границу даже для дворян и образованных людей, ограничение переводов и ввоза иностранных книг, свертывание изучения зарубежной истории и философии — все это усиливало позиции некой ?самобытной», отличной от европейской ?русской идеи».

Формула «официальной народности». Ключевой личностью, определявшей государственную просветительскую политику 1820-50-х гг. был С.С. Уваров, умнейший и широко образованный человек этого времени, литератор и убежденный сторонник консервативной идеи. В 32 года он стал президентом Российской Академии наук, а затем оставался министром народного просвещения более шестнадцати лет (1833-1849). Ему принадлежит и знаменитая формула государственного понимания национальной идеи. Она выражена в единстве трех взаимосвязанных элементов: православие — самодержавие — народность.

Об этой тройственной основе русского самосознания С.С. Уваров говорил и писал несколько лет (еще не будучи министром). В 1832 г. в беседе с цензорами он выразил свою мысль цинично и кратко, предписав им держаться «догматоврусской политической религии - самодержавия и крепостного права*. Но когда он обосновал эту идею в день своего вступления в министерскую должность в 1833 г. в обращении к попечителям университетских округов уже в качестве государственного сановника, она из частного мнения превратилась в формулу официальной идеологии.

Сам министр оставался верен ей и до конца своих дней гордился изобретенным рецептом спасения России от ?обществен- ной бури, потрясшей Европу». В своей записке Николаю I в 1843 г. С.С. Уваров убежденно повторял, что сначала, составляющие отличительный характер России», — это *вера предков », самодержавная власть и « народность». На них и следовало * укрепить якорь нашего спасения». Так сложилась универсальная формула, которой была суждена долгая жизнь. В чем же причина ее универсальности и прочности?

Сама по себе эта формула необыкновенно точно отражала глубинные, традиционно сложившиеся основы русской жизни и самосознания. Мы уже говорили о сакральности, мифологизации понятий «царь», «правда» и «народ». Русская история и становление государственности сложились так, что назначение верховной власти царя оказалось похожим на роль отца в большой крестьянской семье, строгого, но заботливого и справедливого. Исследователь А.М. Панченко описывал средневековое русское общество как некую общину, связанную семейными отношениями «духовных отцов» и «духовных детей».

Подчинение «царю-батюшке» обусловлено не законом (полиция, суд), а нравственной семейной связкой по типу: «отец — сын». Вспомните главного героя русских народных сказок Иванушку-«дурачка», который, не раздумывая, беспрекословно выполняет самые фантастические условия царя (берет в жены лягушку, разыскивает неведомую Жар-птицу, сражается с нечистью и т.п.). И только после выполнения всех придуманных царем условий он получает награду. Народное начало выступает как анонимное единство: «мир», община, нравственное сообщество «простых людей». Оно не разделено на личности и отдельный человек вне этого сообщества беззащитен перед государством.

С другой стороны, русское самодержавие тесно связано с понятием «народ», поскольку своим происхождением оно обязано не закону, а народным обычаям, традициям. Происхождение царской власти представляется непосредственно «от народа». Таким образом, в русском самосознании два понятия: «царь-государь» и «народ» являются сакральными, то есть священными. Они воспринимаются не разумом, а чувством, глубинным ощущением вечности устройства жизни.

Может сложиться впечатление, что умнейший министр С.С. Уваров и правительство Николая I изо всех сил стремились повернуть развитие России вспять — к идеалам допетровской Руси. Но следует иметь в виду, что в традиционную формулу в новое время вкладывался новый смысл. Посмотрите, какие слова произносит С.С. Уваров. Церковь, по его определению, это «залог счастья общественного, семейного и личного»; самодержавие - «главное условие политического существования*, а народность он вообще затрудняется определить, подчеркнув, что в нем необходимо «соглашение древних и новых понятий*.

И «спасение* мыслится не столько от последствий петровских перемен, сколько от вредного влияния европейских революций, социальных и национальных бурь первой половины XIX в. '

Реализация идеи «официальной народности* в николаевской империи. Самодержавие Николая I ни в коем случае не было возвратом к Московскому царству. Одна из фрейлин императрицы однажды назвала его «Дон-Кихотом самодержавия*. Император видел свой идеал правителя в Петре I, а в петровском «регулярном государстве* - образец для подражания. Главной задачей николаевского царствования являлось достижение умиротворения и устойчивости. Декабристский бунт в начале царствования, холерные бунты, восстание в Польше, европейские революции — все эти события воспринимались как угроза государственности. Лучшим средством против нее казались порядок, дисциплина, твердые правила. Николай I был единственным русским императором после Петра I, который решительно взялся за законодательство. При нем были приведены в порядок и систему все законы российской империи, начиная с 1649 г.

В новой официальной «русской идее* проявилось и решительное сближение, а в конкретной деятельности даже соединение двух служений - Церкви и Империи. Культурно и духовно они всегда были близки. Но теперь сам образ «идеальной империи* опирался не на военные победы, как в правление Александра I. Образ земной империи зеркально отражал идею Царства небесного. Известна получившая широкое распространение поговорка: «Один Бог на небе, один царь на земле*.

Озабоченная укреплением порядка самодержавная власть по-иному подошла и к прежней « народности *. Понятие « народ * в XIX в. уже нельзя было ограничить одним крестьянством, хотя оно и составляло почти 90% населения. Но формировались и новые социальные слои, которые проявляли значительную общественную и деловую активность: чиновничество, городское мещанство, интеллигенция. Связка общинности в них была либо ослаблена, либо замещалась профессиональной корпоративностью, либо вообще отсутствовала. Чем можно было заменить для них «семейные* отношения по типу «отец-сын*?

Новая формула самодержавия вводила еще одну «скрепу* для государственных и общественных устоев: дисциплина, обусловленная жесткой социальной иерархией. Вся империя Николая I надела мундиры: от канцлера до университетского студента. Шитье и ткань мундира сразу обозначали место человека в чиновной иерархии. Каждый подданный точно знал, кому он должен угождать, а на кого смотреть свысока.

Вспомните счастье маленького чиновника из гоголевской ?Шинели», когда он сшил новый мундир, и личную катастрофу, когда он его лишился.

В «мундирной империи» Николая I, где «народ» был расписан по чинам и социальному положению, всякое вольнодумие было просто опасно, оно нарушало равновесие системы. По этой причине культурная политика в 30-50-е гг. совершалась по названной формуле и обязательно включала в себя карательные действия.

Теория «православие, самодержавие, народность» не была произвольной выдумкой С.С. Уварова. Она явилась необходимым выводом из предшествующей практики самодержавного устройства России и ответом на новую историческую ситуацию. По сути, это была формула государственного выживания. На пропаганду этих идей были направлены и министерство просвещения, и печать, и церковь, и личная канцелярия императора. Самое деятельное участие в реализации этой теории принимал и лично самодержец. Следовало убедить в ней и подданных.

Художественное воплощение «русской идеи». Национальное самосознание, идеи самобытной «народности» и государственной мощи искали себе адекватное художественное воплощение. Классицизм и ампир, царившие в 20-е гг. в художественном творчестве, были слишком явно связаны с Европой. А требовалось некое «воплощение русских коренных начал». Даже Исаакиевский собор О. Монферрана, который превзошел все пределы пышности ампира и во многом уже отошел от него в сторону национальных традиций, не мог удовлетворить государственного запроса. Новой государственной идеологии требовалась более «народная» и «державная» архитектура.

Воплощением новой национальной идеи стало новое грандиозное по пышности и долгострою сооружение — храм Христа Спасителя в старой столице России, Москве. Это сооружение стояло в ряду гигантских храмов-мемориалов, сооруженных в честь воинской славы (Казанский собор, Исаакиевский собор). Но обращение к древневизантийским и древнерусским образцам должно было подчеркнуть иное понимание Империи и древности истоков русской государственности. Москва с ее патриархальной ментальностью была выбрана тоже не случайно.

Император Николай I лично занимался поисками и внедрением особого «русско-византийского» стиля, способного заменить классику ампира. Язык древнего «крестовокупольного» храма, традиционное русское пятиглавие, шлемовидные «богатырские* главы соборов, «узорочье* декора, пышная живопись икон — эти средневековые русские традиции легли в основу проекта грандиозного храма воинской славы в Москве.

Последний проект храма Христа Спасителя был представлен Николаю I архитектором К.А. Тоном. Стиль его определялся кратким приказанием государя: «Пустьбудетрусским* .Работы начались в 1839 г., а официально завершились только в 1883 г. К украшению храма Христа Спасителя приложили руку едва ли не все знаменитые художники второй половины XIX в. Среди них Брюллов, Суриков, Васнецов, Маковский, Прянишников, Верещагин, Семирадский (около сорока живописцев).

В художественном отношении это было не повторение, а возрождение русской традиции пятиглавых соборов. При строительстве нового храма были использованы и все технические новинки XIX в.: калориферы, электрические фонари, музей- галерея. Храм был разрушен во время сталинской реконструкции Москвы в 1931 г. и возрожден в 90-е гг. XX в. Храм стал великолепным воплощением идеи незыблемости России и частых перемен в ее судьбе.

Постройки в новом «русском» стиле стали преобладающими в 30-50-е гг. XIX в. Любимый архитектор Николая I К.А. Тон в 1838 г. издал альбом проектов зданий в новом стиле, которые были «высочайше» одобрены и предписаны для исполнения во всех городах империи. Так постройки классицистско- го стиля в русских городах причудливо соединились с новым «византизмом». В новом «русском» духе была перестроена Оружейная палата, создан Большой Кремлевский дворец, Московский вокзал в Петербурге. Любимым цветом новой архитектуры стал «русский» красный цвет.

Расширение строительства городского «обывательского жилья» стимулировало создание типа «доходного» дома с небольшими окнами, отдельными квартирами, незаметным входом. «Дом-комод» начал формировать новый облик столицы. Петербург «пушкинского времени» постепенно переходил в Петербург Достоевского.

Атмосфера северной столицы в правление Николая I приобрела ярко выраженные военно-патриотические черты. Центральное место в городской архитектуре занимали здания Главного штаба, Военного и Морского министерств, казарм гвардейских корпусов и т.д. Главный военный парадный плац — Марсово поле - оставался огромной незастроенной площадью в самом центре, то есть в самой дорогой части города. Гвардейские офицеры составляли цвет высшего петербургского общества. «Патриотические» и «народные» мотивы стали оказывать заметное влияние на общественную атмосферу и художественные вкусы общества 30-50-х гг. Примером «патриотической пошлости» критики называли популярную верноподданническую трагедию Н.В. Кукольника «Рука всевышнего Отечество спасла», в которой князь Пожарский обращается к народу с речью, где воинский подвиг превращается в божественную волю:

Погибли мы дотла, когда бы Русь

Избранным царством не была господним!

В 1833 г. была изменена мелодия национального гимна «Боже, царя храни». Прежняя мелодия, взятая у английского гимна, показалась «непатриотической». Адъютант графа

А.Х. Бенкендорфа штабс-капитан Львов написал новую музыку, за что был удостоен монаршего подарка - золотой табакерки. Художественные вкусы и особенно идеологическая подоплека культуры официальных кругов и общественности стали все заметнее расходиться.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>