Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Поиски и открытия поэтического символизма

На 1900-1914 гг. приходится расцвет самого яркого поколения символистов — «блоковское». Отличительными особенностями второй волны символизма стали отход от декадентских настроений, мечтательность (устремленность «за горизонт»), создание поэтического языка символов. «Блоковское» поколение символистов не только усвоило национальное культурное наследие, но и ощущало себя «гражданами мира». Русская культура преодолела национальные рамки, стала частью мировой.

Поэтика А. Блока и А. Белого — классика художественного языка символизма. А. Блок и А. Белый были дружны многие годы, хотя и по темпераменту, и даже внешне были совершенно разными, словно олицетворяя многозначность своего времени. А. Белый (настоящее его имя Борис Бугаев) выделялся своей «ангельской» внешностью: копна золотых волос, «эмалевые» глаза и необыкновенная эмоциональная подвижность. Облик А.А. Блока, напротив, был сумрачно романтичен. Весь узкий, « вертикальный», с ранимой и чуткой душой, он органически не переносил светской болтовни, говорил мало, медленно, обдумывая каждое слово. Там, где нетерпеливый А. Белый говорил стремительной скороговоркой «да-да-да-да», А.А. Блок медленно ронял неспешное и веское «да-а».

В творчестве каждого художника и литератора есть произведение-символ, которое становится знаковым обозначением и его личности, и его вклада в культуру. А.А. Блок воспринимается уже многими поколениями прежде всего как автор «Незнакомки» , хотя среди его произведений это стихотворение (*По вечерам, над ресторанами...») занимает скромное место. Но с точки зрения художественных приемов и образов блоковская «Незнакомка» — это классика символизма.

В этом известном стихотворении в полном блеске предстает колдовской «язык символов и смыслов». Там нет никакого описания героини, ее образ создается косвенно, знаками: « шляпа с траурными перьями*, «в кольцах узкая рука*, «девичий стан, шелками схваченный*. Читатель выступает в качестве соавтора поэта и сам рисует образ таинственной незнакомки.

Владение смысловыми образами достигает в этом стихотворении совершенства. Поэзия как бы сливается с живописью. Поэт не называет ни одного цвета, но сочетание звуков и слов создает отчетливое впечатление дымчатой лиловости. Заканчивается стихотворение гениальными строчками, завершающими портрет героини: «и очи синие, бездонные, цветут на дальнем берегу*. А.А. Блок вообще редко использовал прямое название цвета, предпочитая обозначение-символ: «оснеженные колонны», «траурные перья*, «закатное золото* и т.п.

В поздний период своего творчества А.А. Блок (на волне впечатлений войны и революции) создает черно-белый «страшный лик России*. В книгах «Родина», «Страшный мир», а позже в поэме «Двенадцать* и в «Скифах* Блок рисует катастрофический, летящий образ России.

Над бездонным провалом в вечность,

Задыхаясь, летит рысак.

Или:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер на всем божьем свете!

Единственный исход из этого проглядывающего хаоса варварства — иррациональная вера в языческуд) жизнестойкость

России, в ее женственное, богородичное начало. Отсюда заклинающая напряженная риторика «Скифов» (1918):

Да, скифы мы, да, азиаты мы,

С раскосыми и жадными очами.

До сих пор вызывает множество толкований символика его знаменитой поэмы «Двенадцать» (1918): двенадцать красногвардейцев как двенадцать апостолов, шествующий тринадцатым Христос; на его голове не терновый венец, а «венчик из роз», (со скрытыми шипами). А новая революционная Россия «двенадцати» оказалась на черно-белом ветру между символом дьявольского начала (пес) и мученическим «белым венчиком» Спасителя.

В поэме «Двенадцать» А.А. Блок доводит до виртуозности характерное для символистов владение музыкой слова, игру ритмов — это своего рода поэтическая музыка. В поэме использовано множество различных ритмов. От романсового «Неслышно шума городского» до лозунга «Революционный держите шагь и частушечного «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови...», оборванного молитвенным всхлипом: «Господи, благослови!» Поэма стала образным итогом его слушания «музыки революции», ее «державного шага». Блок умер в 1921 г., оборвав попытки новой власти сделать из него «революционного поэта».

Творчество другого поэта второго поколения символистов — А. Белого, на наш взгляд, в наибольшей степени было символом Серебряного века. О нем говорили : «танцующий человек». «Танцующий» во всем: жизни, мысли, поэзии. Его любимой темой в стихах и в философии был звук и ритм. В незаконченном сочинении «История становления самосознания», над которым он работал двадцать лет, А.Белый размышлял о «жесте истории*, «танце жизни*, «ритмах культуры». Он был изобретателем новых литературных жанров, соединяющих поэзию, философию, музыку, живопись. Друзья рассказывали, что А. Белый часто сочинял стихи в процессе ходьбы, бега, скачки на лошади, как бы следуя жизненным ритмам. Он написал четыре поэмы, которые называл «симфониями».

Как было принято у деятелей Серебряного века, А. Белый пробовал свой дар во многих областях культуры: занимался музыкой, живописью, театром, писал прозу. Фактически он стал одним из создателей новой русской прозы XX в., преодолевшей традицию Гоголя, Щедрина, Толстого и составившей второй слой русской классики. «Самое европейское» и самое странное произведение А. Белого — повесть «Петербург» (1912) — стала итогом всех сюжетов классической русской литературы, последней ее фразой. Полная цитат, ассоциаций и ретроспектив (здесь Пушкин, Гоголь, Достоевский, Чайковский, Толстой), повесть стала первым литературным шедевром XX в. Вяч.И. Иванов говорил о повести «Петербург» как о моменте самоизживания всей прошлой культуры. И «на могильном камне культуры написано одно слово«Ужас».

Не забудем, что тема «завершения культуры», конца цивилизации Просвещения — общая для всей европейской мысли начала XX в. В 20-е гг. европейский философ О. Шпенглер напишет оглушительную для рационального сознания книгу «Закат Европы», а русский философ Н.А. Бердяев заговорит о приходе « нового средневековья». Но первым провидцем все-таки был поэт А. Белый.

«Молодое поколение» символистов. Символизм стал отправной точкой для культурных поисков 10-20-х гг. Формально многие из «молодых» объединений отрицали свою принадлежность к символизму. Немало историков культуры позже относили акмеистов, футуристов, кубофутуристов и прочие течения к противникам символизма. Но слишком многое в мировоззрении, в понимании задач культуры, в оценке роли личности (и символисты, и их наследники были прямо-таки фанатиками свободы творчества) роднит все литературные течения 1900-1920-х гг.

? Гумилевская», а затем эмигрантская волна символизма меняли его язык, средства выражения, стремились преодолеть мистику, символизацию образов, надменную элитарность, крайнюю изощренность языка, но оставались верны мировоззренческим основам символизма. В 1910 г. молодой поэт Н.С. Гумилев произносит «надгробную речь» символизму. Со своими друзьями (О.Э. Мандельштам, А:А. Ахматова, С.М. Городецкий) в 1911 г. он создал новое литературное объединение «Цех поэтов». «Деловое» название должно было подчеркнуть профессиональное отношение к поэзии как к ремеслу, цеховую солидарность литераторов.

Молодые поэты назвали себя «акмеистами» («акме» —высшая точка, вершина перевала) и считали свое направление «преодолением символизма ». Еще лучше соответствовало новому направлению его второе название «адамисты» — от имени Адам. Ведь молодые поэты хотели словно заново открывать простые истины в жизни (смерть, любовь, дерево, ребенок). Редкие по лиричности и высоте чувств стихи А. А. Ахматовой из ее первого сборника «Вечер» (1909 г.) часто начинались вполне житейской зарисовкой:

На рукомойнике моем позеленела медь,

Но так играет луч на нем, что весело глядеть.

По сути, молодые поэты продолжали эстетические поиски, которые начали первые символисты. Распространяясь вширь, символизм как миропонимание и как эстетическая система исследовал границы художественного - вплоть до примитива. Уникальны многие творческие судьбы поэтов первой половины XX в. Среди этого молодого поколения 10-х гг. много великих имен с непростой человеческой и поэтической судьбой: А.А. Ахматова, М.А. Кузмин, Н.С. Гумилев, О.Э. Мандельштам, В.В. Хлебников, В.В. Маяковский, С.А. Есенин, М.А. Волошин, М.И. Цветаева и др.

Новые формы творческой жизни в 10-е гг. Главным устремлением деятелей Серебряного века был постоянный поиск нового. Создалась мода на всякого рода клубы, артистические кабаре и «собрания*. Условие было одно: как можно больше необычного и оригинального. Это подстегивало воображение и творческую фантазию. Некоторые собрания интеллигенции приобрели особенную популярность. Особенно выделялись несколько столичных объединений интеллигенции: Религиознофилософское общество в Москве и в Петербурге, собрания в домеВяч.И. Иванова, объединение «аргонавтов*, кружок «Га- физы* и др.

«Религиозно-философское общество* объединяло художников, мыслителей, поэтов, публицистов, общественных деятелей. Культурная жизнь в это время тяготела к энциклопедизму, и почти не встречалось «чистых* объединений только поэтов или только художников. Поэты философствовали, художники наслаждались музыкой, музыканты ставили пьесы, философы писали стихи. Заседания Религиозно-философского общества проходили в изысканном особняке «модерн*, принадлежавшем меценатке Морозовой. Великолепные интерьеры, картины Врубеля на стенах придавали заседаниям вид элитного возвышенного собрания. Высокий уровень обсуждения обеспечивали и лидеры общества: З.Н. Гиппиус, Д.С. Мережковский, Д.В. Философов.

В Москве образовалось объединение «аргонавтов*, в которое входило большинство поэтов-символистов и художников новых направлений. В 1904 г. В.Я. Брюсов и Ю.К. Балтрушайтис при помощи мецената С.А. Полякова основали журнал «Весы* и издательство «Скорпион*. Изысканно оформленный Л.С. Бакстом, имевший среди своих корреспондентов чуть ли не всех европейских знаменитостей, журнал «Весы* стал визитной карточкой Серебряного века. При всей своей дорогивизне и элитности журнал собирал более полутора тысяч подписчиков.

Универсальная образованность поэта, критика и философа Вяч.И. Иванова и его дар слова собирали вокруг него ярких деятелей культуры 10-х гг. Квартира философа в Санкт-Петербурге с окном-эркером стала знаменитой «Башней», где по средам собиралась удивительная публика: цвет русской столичной культуры, и просто экзальтированные дамы,- и всяческие чудаки — элитная столичная «богема». «Богемная» жизнь начинает формулировать свои правила поведения: следовало быть оригинальным во что бы то ни стало.

На «среды» к Вяч.И. Иванову собиралось иной раз до полусотни человек. И каждый был неповторимо индивидуален. На одном из таких заседаний А.А. Блок читал свою «Незнакомку», стоя на карнизе окна. А сам Вяч.И. Иванов в пылу полемики залетал в область столь пышных фраз и вычурных образов, что богослов Г.В. Флоровский в досаде называл хозяина «идейной кокеткой». Прислуга Матреша, по воспоминаниям дочери писателя, выражала свое мнение проще: «Говорят, вроде, по-русски, а понять ничего нельзя».

Кроме подчеркнутой оригинальности признаком «богемно- сти» стала преувеличенная театрализация быта, общения, экзальтация выражений, эмоциональная преувеличенность. На рубеже XIX — XX вв. ясно обозначилось тяготение к театрализации балаганного типа, нарочито простонародного уличного действа, близкого к средневековым народным мистериям. Условный театр В.Э. Мейерхольда составил серьезную конкуренцию гремевшим тогда Московскому художественному и театру

В.Ф. Комиссаржевской с пьесами А.П. Чехова и А.М. Горького.

Звук, ритм, рифма — все «кирпичики» поэзии стали предметом отчаянных экспериментов. Авангардизм в культуре вообще и в поэзии в частности был во многом порожден «правилами игры» в богемной среде, где выше всего ценилась творческая уникальность. В социальном отношении «богема» представляла собой сообщество полунищих «свободных художников» с особой культурой творческого общения. Творческое общение само становилось двигателем культуры. Оно стало коллективным сотворчеством в виде театрализованного действа, игры, мистерии (иногда на грани хулиганства).

Состав и облик русской интеллигенции в это время начинал постепенно меняться в сторону демократизации. В результате столыпинской реформы просвещения произошло заметное увеличение доли интеллигенции «из народа». По данным школьной переписи 1911 г., доля школьных учителей «кресть-' янского происхождения» достигла в России почти 41 %. Снижение художественного уровня культуры, общая демократизация интеллигенции по социальному происхождению вызвали к жизни демонстративно «сниженные» формы творческой жизни: кабаре, литературно-художественные кабачки, подвальные авангардные театры с нарочито скандальными названиями.

Самым известным местом такого рода в Петербурге стало кабаре «Бродячая собака». Здесь собиралась полунищая, презирающая деньги и влюбленная в искусство публика. Пропуском в это сообщество были только талант и оригинальность - вплоть до демонстративного шокирования публики. Сам облик кабачка: низкий потолок подвала, стоявший в углу турецкий барабан, посетители, отказывающиеся платить за угощение, стены, расписанные С.Ю. Судейкиным, Н.Н. Сапуновым, Н.И. Кульбиным, — создавали атмосферу экстравагантности и вызова. Футуристическое оформление подвальчика не мешало собираться здесь представителям разных направлений: мирискусникам, голуборозовцам, кубистам, акмеистам, футуристам и др. Их объединяло одно — почти религиозная любовь к творчеству. Гимн «Бродячей собаки», написанный поэтом-акмеис- том С.М. Городецким, содержал строки:

«Бродячая собака», и тем ты хороша.

Что всякая со всякой здесь встретится душа.

Появление многочисленных авангардистских течений в поэзии и в изобразительном искусстве говорило о начале нового витка культурных поисков, о втором этапе Серебряного века. Эгофутуристы, кубофутуристы и прочие проводили головокружительный творческий эксперимент, демонстрируя виртуозное владение «кирпичиками» искусства: словом, звуком, цветом, ритмом, линией. Манифест самых больших новаторов 10-х гг. Д.Д. Бурлюка, В.В. Хлебникова, А.И. Крученых (а тогда мало кто обходился без собственного «манифеста») выделялся хлестким названием «Пощечина общественному вкусу». Заявленное право поэта писать как он хочет, не заботясь о понимании и чувствах публики, означало доведение до абсолюта принципа индивидуализма. Названия сборников этой авангардной группы вполне передают их содержание: «Рыкающий Парнас», «Ряв» и т.п.

Но было бы ошибкой считать такой «богемный» вариант поэзии простым хулиганством или пустым оригинальничаньем. Творческая «разнузданность», истово культивируемое новаторство имели очень важный смысл в механизме культурного развития. Сводя вместе людей с разным культурным и духовным опытом только на основе идеи самоценности творчества, эти кружки и «подвальчики» освобождали художника от подсознательных запретов, подстегивали его творческую энергию. Новый виток русской культуры Серебряного века требовал свежих идей и творческих прорывов. Следовало освобождаться уже от стереотипов самого Серебряного века, получить источник дополнительного ускорения культурного развития.

Сборник «Вехи»: попытка изменения психологии русской интеллигенции. История России в начале XX в. — стремительный бег. Страна в одно-два десятилетия пережила несколько этапов развития. Русско-японская война и затем первая революция в России обнажили глубинные противоречия российской цивилизации и активизировали разрушительные общественные силы внутри нации. Сторонники новых мировоззренческих идей (Бердяев, Франк, Флоренский, Булгаков, Шестов, Розанов и некоторые другие) забили тревогу по поводу разрушительных процессов, в том числе и в культуре. Главную опасность раскола нации они увидели в радикализме русской интеллигенции.

Несмотря на появление новых мировоззренческих установок, основная часть общественно активной интеллигенции продолжала вращаться в прежнем кругу социальных народнических идей. Главным идолом народничествующей интеллигенции была идея Революции. Революция представала как некая великая «очистительная гроза», которая разом решит все проблемы счастья народа и величия нации. Значительная часть интеллигенция продолжала обожествлять народ и возвеличивала прежние идеалы жертвенного служения.

Опасность заключалась в том, что идейная нетерпимость и политический авантюризм толкали народническую интеллигенцию на обострение общественных конфликтов, провоцировали создание экстремальных ситуаций — ведь «затишье томит героев» ( С.Н. Булгаков). Между тем, время «вечных» вопросов русской интеллигенции «Чтоделать?» и «Ктовиноват?» закончилось, когда революция 1905 г. «дала слишком страшные ответы». Несоответствие героически-радикалистских идеалов народнической интеллигенции задаче консолидации нации на единой культуре вызвало интеллектуальный конфликт. Он был связан с изданием сборника «Вехи» и отличался редким драматизмом.

Весной 1909 г. вышел сборник статей семи авторов под названием «Вехи» (Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.О. Гершензон, А.С. Изгоев, Б.А. Кистяковский, П.Б. Струве, С.Л. Франк). Резонанс оказался потрясающим. В том же году он был переиздан раз, а всего выдержал 11 изданий. Уже в первый год было опублиновано более двухсот откликов — и почти все резко критические. Сборник сыграл роль интеллектуального взрыва, который по интенсивности и последствиям можно сравнить лишь с эффектом «Философического письма* П.Я. Чаадаева в 1836 г. И там и здесь мы имеем дело с попыткой изменить ценностные установки русской интеллигенции; то есть не столько содержание, сколько сам тип ее идей. Авторы нашумевшего сборника нанесли удар по трем главным мифам духовного мира русской интеллигенции.

Первому мифу об обновляющей роли будущей революции они противопоставили христианский моральный принцип неприятия насилия вообще. Они утверждали, что насилие никогда не может ничего создать, только разрушить. И это были не просто теоретические рассуждения. Первая волна революции показала, что стиль ее в России слишком похож на русский бунт, «бессмысленный и беспощадный*. Антагонизм русского общества, полярность психологии и национального духа превращала революцию в России в акт самоубийства, культурного и национального. 1905 г. показал, что Россия легко может оказаться в страшном замкнутом круге «революция — контрреволюция», сменяющих друг друга. Это был вывод-предвиденье Н.А. Бердяева и П.Б. Струве.

Второй миф — о народе как средоточии русской идеи — родился вместе с появлением интеллигенции и прочно сжился с нею. Попытка «веховцев» развенчать этот миф воспринималась особенно болезненно. Дело в том, что слово «народ* интеллигенция понимала не исторически (кто входит в «народ», как изменяется его состав в разное историческое время, какие события с ним происходят и т.п.), а мифологически. Это означало, что термин воспринимался целиком, вне исторических изменений: народ един, всегда прав, всегда мудр, непредсказуем и потенциально могуч.

По мнению авторов «Вех», интеллигенция фактически создала «религию народопоклонства»: со двоими святыми, великомучениками, молитвами, символами, своими священными преданиями. Ради культивируемой «любви к народу» интеллигенция отказалась от поиска «объективной истины», предпочитая *народную пользу» (Н.А. Бердяев). Народопоклонство неизбежно рождало такие характеристики интеллигенции, как «героизм и подвижничество», радикализм и непримиримость — а это и есть движение к национально-культурному расколу. По мнению «веховцев», интеллигенция должна не «спасать» народ, а просто профессионально заниматься своим делом — строительством национальной культуры.

Третий миф русской интеллигенции — это идея социализма в различных вариациях (анархическая, народническая или марксистская). Но все варианты социализма, как были убеждены «веховцы», опасны тем, что предполагают изменять внешний мир, не меняя самого человека. Социализм как «механическая теория счастья» (С.Л. Франк) предполагает только устранить все, что «мешает» человеку. И тогда будто бы само собой придет «царство Божие сразу и навсегда » как одномоментное и радикальное решение судьбы и отдельного человека, и всей России.

Но человек, его духовный мир, его иерархия ценностей не могут измениться механически вслед за изменением внешних обстоятельств жизни. Устроение человеческой жизни извне исключало момент индивидуального творчества. Всеобщее равенство предполагало перераспределение отнятых богатств, а не созидание новых.

Однако «веховцы», очень сильные в критике интеллигентских мифов, выглядели значительно слабее в формулировании положительной программы. Они провозгласили лишь исходный принцип обновления типа русской интеллигенции — ориентация на духовную жизнь личности. Но в ситуации нараставшей политизации русского общества этот принцип не мог выйти за рамки декларации.

Высказанные «веховцами» идеи звучали слишком непривычно для народнической интеллигенции 10-х гг., поглощенной общественными вопросами и мечтавшей об «очистительной грозе» революции. И эта интеллигенция отреагировала на выход сборника «Вехи» совершенно естественно —она обиделась. Оскорбилась смертельно, ибо «Вехи» усомнились в ее исторической заслуге: три поколения борцов с самодержавием, сотни жертв, героические подвиги, огромный культурный пласт «революционной литературы», дискуссии, политические партии, общественные кампании. А авторы «Вех» лишали все это смысла, ставили под сомнения полувековую историю интеллигенции, все ее идеалы.

Диалог и не мог состояться. На авторов сборника обрушилась эмоциональная критика всей «общественности»: от большевика В.И. Ульянова-Ленина до кадета П.Н. Милюкова и полузабытого писателя («изобретателя» самого термина «интеллигенция») Д.А. Боборыкина. Но спор шел не по существу, а на эмоциональном «выяснении отношений». В целом русская интеллигенция не приняла «Вехи» и пошла дальше по пути радикализации, углубляя тем самым раскол национального самосознания. «Веховцам» не удалось изменить психологию русской интеллигенции и повлиять на исторический выбор отечественной культуры и цивилизации. Много позже, в 1946 г., Н.А. Бердяев напишет, что «коммунизм был неотвратимой судьбой России».

Подтверждение своей провидческой правоты авторы «Вех» получили скорее, чем хотели. Пятеро из семи авторов в 1918 г. участвовали в подготовке нового сборника, который анализировал начальный опыт русской революции 1917 г. и носил символическое название «Из глубины». Новый сборник «веховцев» начинался словами: «С Россией произошла страшная катастрофа». Тираж этого сборника был уничтожен тогда же в 1918 г., и он увидел свет только в эмиграции. А сами « веховцы » и их идеи были запрещены и заботы в России на несколько десятилетий.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>