Великие врачи: Гиппократ, Гален и Авиценна

Выдающийся врач Гиппократ (460-377 до н. э.) жил раньше Платона и Аристотеля и, по преданиям, принадлежал к восемнадцатому поколению династии врачей, притязавших на то, что они ведут свой род от самого Асклепия, воспетого Гомером. Уже в двадцать лет он был посвящен в жрецы, что было обязательным условием врачебной деятельности.

Его другом был Демокрит, которому мы обязаны общенаучным принципом причинности и медицинским термином «этиология», обозначающим учение о причинах болезней. Имя Гиппократа почти сразу после его смерти стало «собирательным», и, скорее всего, многие из приписываемых ему сочинений принадлежат его ученикам, а то и вовсе другим авторам (например, Гален признавал подлинными только 11 из 70 сочинений Гиппократа).

Самое удивительное, что, будучи человеком, безусловно, в высшей степени образованным, Гиппократ не так уж много внимания уделял душевным процессам, во многом предопределив на долгие века основы узкомедицинского подхода к любым проявлениям нездоровья, строго говоря — независимо от их этиологии — соматической или психогенной.

Хотя школе Гиппократа и приписывается один из классических принципов медицины: «Лечить не болезнь, а больного», — основное внимание в разработке диагностики и лечения уделялось «природе тела», на которое оказывают воздействие внешние (ветер, холод и т. д.) и внутренние факторы, среди которых самыми значимыми считались желчь и слизь. Психогенные факторы в качестве самостоятельных Гиппократом не рассматривались. Воздух оценивался им как сила, которая поддерживает связь организма с миром и приносит в него разум, но вместилищем самих психических функций в системе Гиппократа уже однозначно становится головной мозг. Эта идея не принадлежала Гиппократу — впервые она была сформулирована до него Алкмеоном Кротонским, который, отталкиваясь от своей хирургической практики, пришел к выводу, что мозг — есть орган души. Как в представлениях Гиппократа уживались идеи о том, что разум в организм приносится с воздухом, а вместилищем всех психических функций является мозг (при такой логике скорее надо было бы подумать о легких) — мы не знаем.

Еще совсем недавно уже наши современники отдавали Гиппократу приоритеты открытия темпераментов, упоминали его заслуги по очищению медицины от ложных философских теорий, находили у него первые проявления психосоматического подхода — вряд ли все это так уж заслуженно.

Гиппократ Гиппократ был, безусловно,

выдающимся врачом-прак- тиком, но сто знания об анатомии были весьма ограниченными, тем более что вскрытие в этот период времени было запрещено, аналогичными были и знания по физиологии, а что касается психологии, даже с точки зрения приписываемой ему теории темпераментов, то и это знание было, скорее всего, приобретением более позднего времени. Все врачи до настоящего времени принимают «клятву Гиппократа», но и ее авторство является сомнительным, что ничуть не умаляет ее высокого содержания и значения этого ритуала вхождения в профессию.

В отличие от Гиппократа, которого отец с раннего детства приобщал к медицине и «изучению болезней тела», его выдающийся последователь Клавдий Гален (130-200 гг. и. э.) родился в семье архитектора и начал свое образование с философии, что внесло определенные различия в мировоззрения этих двух выдающихся личностей. Медицина стала вторым увлечением Галена, а его практика в качестве врача гладиаторов предоставила огромные возможности для исследования анатомии и физиологии человека и животных, погибших на арене. Его научные труды, большая часть оригиналов которых погибла при пожаре в книгохранилище храма Мира в Риме, тем не менее на протяжении 14 веков (вплоть до создания анатомии Андреаса Всзалия) изучались в списках и были основными пособиями для нескольких десятков поколений будущих врачей. Гален описал и дал названия многим костям, мышцам и суставам, описал зрительный нерв, выделил чувствительные и двигательные нервы, доказал, что по артериям течет кровь (до него считалось, что они наполнены воздухом), ему же мы обязаны появлением «галеновых препаратов», рецептурой «кольдкрема», модификации которого используются в косметологии до настоящего времени.

Но его главное отличие от великих врачсй-предшествен- ников состояло в постулате об особой «душевной пневме», которая проникает в тело человека и сообщает ему способность чувствовать и мыслить, что сближает взгляды Галена с представлениями Аристотеля и Платона, хотя Гален формулирует свои идеи более осторожно. 11риведем одну из его цитат: «Мы доказали в нашей работе «О догматах Гиппократа и Платона», что головной мозг есть начало всех нервов, всякого ощущения и произвольного движения......Многие называют его головным мозгом, подобно тому, как говорят спинной мозг; другие, не называя его головным мозгом, называют его просто мозгом. Но и согласно последним это — смысл слова, а не его название, которое характеризует эту часть; таким образом, то, что высказано нами с самого начала, остается непреложным, а именно что головной мозг не имеет подобного глазам, ушам, языку, легкому и почти всем другим частям специального названия, определяющего его сущность. О перечисленных выше частях можно сказать, что орган зрения называется глазом, орган слуха — ухом, то же — и по отношению к каждой из других частей. Но мы не можем сказать, как называется орган, являющийся началом ощущения и движения»[1]. Сравним это

высказывание с уже при-

Гален о

веденной выше выдержкой

из Аристотеля, в которой он утверждает, что движение не

находится в душе, «оно то доходит до нее, то исходит от нее;

[так же] как восприятие от каких-то вещей доходит до нее,

а воспоминание — от души к движениям или их остаткам в

органах чувств»[2], и тогда фразу Галена «головной мозг есть

начало всех нервов» следовало бы читать как «только первое»

(то есть — проводящих путей, центром которых он является).

Гален не нашел названия особому органу, где «начинается

движение», но мне, как представляется, удалось (с учетом

современного уровня знания) сформулировать гипотезу о

нем, о чем будет сказано в конце главы.

Авиценна (980-1037) был крупнейшим представителем восточного аристотелизма. Большая часть его жизни прошла в Бухаре, а умер он во время одного из военных походов своего эмира в Иране. Наряду с множеством трудов, посвященных астрономии, математике, музыке и метафизике, особой известностью до настоящего времени пользуется его «Канон врачебной науки», завершенный в 1020 году. В этом «Каноне...» Авиценна перерабатывает и переосмысливает, безусловно, хорошо ему известные достижения античной медицины. Но в этом переосмыслении уже практически не остается места для душевных процессов, так как мировоззрение Авиценны в этой сфере уже предельно анатомичны. Демонстрируя высочайшую наблюдательность и способность к обобщению, Авиценна дает нам почти классическое описание некоторых психических расстройств, но связывает их исключительно с повреждением тех или иных отделов мозга или с нарушениями обмена жидкостей в теле. Понятие душевных процессов в его мировоззрении практически отсутствует, и это сто однозначная позиция. В разделе «Об определении медицины» Авиценна пишет: «Я утверждаю: медицина — наука, познающая состояние тела (курсив мой. — М. Р.) человека... Здоровье — это способность или состояние, благодаря которому функции органа, предназначенного для их выполнения, оказываются безупречными...»[3]. Психика для Авиценны — это также одна из телесных функций, а ее расстройства — это результат исключительно физических повреждений мозга, что подтверждается его, вне сомнения, гениальными (с точки зрения феноменологической психиатрии) описаниями умопомешательства и меланхолии, которые уместно привести почти без сокращений.

Умопомешательство: «Разновидности повреждений, постигающих способности мозга, выясняются и познаются трояким образом. Если ощущения человека остаются неповрежденными и очертания предметов представляются ему наяву и во сне правильно, а затем вещи и обстоятельства, которые он видит наяву или во сне и о которых можно рассказать, исчезают и не остаются [в памяти], когда он слышит о них или их наблюдает, значит, у него повреждена память и задняя часть мозга. Если же такого расстройства нет, но человек говорит то, чего не следует говорить, остерегается того, чего не следует остерегаться, одобряет то, чего не следует одобрять, надеется на то, на что не следует надеяться, требует того, чего не следует требовать, делает то, чего не следует делать, и не может обдумывать того, что требует размышления, значит, повреждена способность мыслить и средняя часть мозга... ...Причины всех этих [повреждений] могут корениться либо в самом мозгу, либо в другом органе; иногда она [исходит] извне, как, например, при ударе или падении»[4].

Авиценна

Меланхолия: «Меланхолией называют уклонение мнений и мыслей от естественного пути в сторону расстройства, страха и порчи вследствие черножелчной натуры, которая угнетает пневму мозга своей темнотой и беспокоит ее, как угнетает и устрашает внешняя темнота; к тому же холодная и сухая натура неприятна пневме и ослабляет ее, тогда как горячая и влажная натура, как, например, натура вина, ей

Гален, Гиппократу Авиценна. Гравюра из медицинского учебника

XVI века

приятна и ее укрепляет. Когда меланхолия сочетается с раздражением, нападением [на людей] и злобностью, то она называется манией, а меланхолией [в собственном смысле] называют только [болезнь], возникающую от несгоревшей черной желчи»[5]. Хотя Авиценна и упоминает здесь галенову «пневму», у него это понятие носит уже почти исключительно декоративный характер.

Даже немного странно, что Авиценну совершенно не занимает вопрос: «А кто сказал или кем предписано: чего не следует говорить, чего не следует остерегаться или одобрять, на что не следует надеяться, чего не следует делать и т. д.?». Задавая такие вопросы, мы тут же обращаемся к понятию духовной культуры, которая всегда принадлежит конкретной эпохе и вряд ли может соотноситься с какой-либо мозговой структурой, апеллируя, скорее, к социально обусловленным представлениям о психической норме. Невольно хочется предположить, что сто служба то в качестве личного врача, то в качестве визиря могущественных и авторитарных эмиров наложила определенный отпечаток на сто мышление и отношение к предмету познания, где представления о том, «как должно» поступать или думать, оказались безусловно преобладающими.

Из чего исходили врачи — и древности, и современности? Из их анатомического, хирургического и физиологического опыта: повреждение мозга (физическое или химическое) приводило к тем или иным нарушениям функций. Но доказательность этих наблюдений достаточно шаткая. Несколько упрощая, это доказательство примерно такого же рода, как если бы телемастер, демонстрируя повреждение звукового блока или развертки изображения, убеждал нас, что все программы передач генерируются внутри телевизора.

В дополнение к уже сказанному необходимо еще раз пояснить: то, что мной так много внимания уделяется представлениям выдающихся мыслителей о душе, имеет веское моральное основание: еще совсем недавно при изложении их философского наследия все это опускалось как не представляющее интереса или ошибочное, в итоге эти гении, не упоминать которых было невозможно, чаще всего подавались чуть ли не как первые материалисты, что, конечно же, обедняло наши представления о познании душевной жизни и поисках истины.

  • [1] Гален. О назначении человеческого тела. М.: Медицина, 1970. — С. 31.
  • [2] Аристотель. О душе. М., 1995. — С. 141.
  • [3] Авиценна. Избранные философские произведения. М.: Наука, 1980. — С. 310.
  • [4] Авиценна. Избранные философские произведения. М.: Наука, 1980. — С. 311.
  • [5] Там же. — С. 327
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >