Полная версия

Главная arrow Психология arrow ГЕШТАЛЬТ-ПСИХОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Идея трансфера в психоанализе активности человека

Идея коррекции активности человека в межличностном взаимоотношении врача и пациента нашла свое относительно законченное выражение в концепции Фрейда, отличающейся признанием реальности «трансфера-контртрансфера» как перенесения эмоций пациента на врача наряду с обратным, преимущественно сознательным, влиянием врача на пациента. Однако, сама форма этого признания реальности трансфера, в силу негативно-антропологического мировоззрения 3. Фрейда [342] и своеобразно понимаемых им критериев научности, не могла не быть парадоксальной.

По мнению В. Г. Пушкина, «при характеристике научности психоанализа Фрейдом акцент делается не на предмете, а на методе, который наделяется “всеобщностью”...», — несмотря на произвольность, субъективизм, и «полную неконтролируемость выводов», отличающих этот метод [259, с. 14—15]. Правда, Фрейд, признавая реальность межличностного взаимодействия, вместе с тем отстаивает изъятие себя — как специалиста — из ситуации личностной причастности к процессу излечения, — с тем, чтобы минимизировать значение гипноза и внушения, как личностно обусловленных и неконтролируемых компонентов этого процесса. Фрейд отказывается от гипноза и внушения потому, в частности, что ими ограничивается свобода пациента, а это препятствует осознанию сути сопротивлений и травм.

К тому же число людей, желающих и способных подчиниться гипнотическому влиянию значительно меньше, чем число потенциальных клиентов, которых можно подвергать психоаналитическому воздействию, — последнее практически неограниченно. Принятие Фрейдом трансфера в качестве «...рационально контролируемой процедуры должно было подтвердить необратимость генезиса психоанализа как научной дисциплины из донаучных видов психотерапевтической практики», в отличие от которых психоанализ являлся излечением через осознание [357, с. 9, 11].

Следует уточнить, что смысл слова «трансфер» на языке психоанализа выражается именно в том, что это «перенос на личность психотерапевта чувств, испытанных больным в прошлом по отношению к значимым для него людям: родителям или тем, кто их замещал. Трансфер называется позитивным, когда происходит перенос чувства любви или привязанности, и негативным, когда происходит перенос чувства вражды или злобы. В таком определении трансфера стоит подчеркнуть его социально-антропологическую ценность, его направленность на установление референтного окружения пациента, что адекватно современному научному анализу межличностных отношений.

Но, вследствие примата тезиса о доминировании осознания и слова над аффектами, понятие трансфера становится весьма уязвимым перед деконструкцией логоцентрического его определения. В этой деконструкции Л. Шерток солидаризируется с идеями таких американских исследователей как Н. Лукачер и Г. Раппопорт, в свою очередь принимающих известную программу Ж. Дерриды по деконструкции европейской рационализированной метафизики. Еще более усугубляет ситуацию рационального определения трансфера достаточно мотивированное М. Борш-Якобсеном положение о том, что вполне может быть найдено нечто общее между психоанализом и внушением даже не в доаналитических представлениях о гипнозе, а на уровне транса, то есть на уровне, адекватном архаичным культурным формам [357, с. 16].

Вероятно, корректнее было бы определить гипноз и трансфер в связи с понятием внушения, понимаемым Л. Шертоком как «воздействие», а не как «врожденный механизм», как «телесно-аффективный процесс, неделимое психосоциобиологическое единство, существующее на очень древнем уровне бессознательного, более древнем, чем трансфер; оно опосредует влияние одного индивида на другого и способно вызвать явные психологические или физиологические изменения» [357, с. 248].

«Древность» здесь понимается явно иносказательно, во всяком случае не в смысле «врожденности», а в некотором глубинном смысле. Этот смысл вполне убедительно раскрывается на основе развернутого описания трансфера, представленного Ж. Лапланшем и Ж.-Б. Понта- лисом [176]. Согласно мнениям этих специалистов, слово «трансфер» имеет, соответственно, французский и английский аналоги: «transfert» и «transference» и означает в контексте психоанализа процесс, посредством которого бессознательные желания переходят на те или иные объекты в рамках определенного типа отношений, установившихся с этими объектами.

При этом детские прообразы переживаются вновь с ощущением их особой актуальности. Трансфер традиционно считается той областью, где ярко выступает вся проблематика психоаналитического лечения — его начало, разновидности, толкования и завершение. Именно «столкновение» с трансфером в психоанализе позволило обнаружить действие трансфера и в других ситуациях — когда трансфер лежит в самой основе межличностного отношения (гипноз, внушение) или же когда его значение каждый раз определяется обстоятельствами (то есть отношениями между врачом и пациентом, учителем и учеником, исповедником и исповедующимся). Известно, что Фрейд вначале рассматривал трансфер как частный случай смещения аффекта с одного представления на другое и связанного с этим стремления к включению в это другое представление образа психоаналитика. [357, с. 534].

Поэтому трансфер, наряду с любыми другими «симптомами», должен рассматриваться лишь в его связи с определенной целью-сохранить или восстановить терапевтическое отношение, основанное на сотрудничестве и доверии. Среди других факторов, способствующих созданию такого отношения, Фрейд называл и личное воздействие врача, — правда, оговаривая его личную индифферентность в обсуждении проблематики трансфера.

Известно, что Фрейд, буквально вопрошая: «Что такое трансфер?», тем не менее полагал все формы трансфера одинаковыми и не зависимыми от того, обращены ли они на психоаналитика или на какого- нибудь другого человека, — важно лишь то, что они могут содействовать лечению только если ихобъяснять и последовательно «устранять» [357, с. 535]. Фрейд неоднократно отмечал, что трансфер усиливается при приближении к «патогенному комплексу», а сопоставляя трансфер с навязчивыми повторениями, он заметил, что эта навязчивость может проявиться в трансфере только после того, как продвигающаяся ему навстречу терапевтическая работа откроет путь вытесненному.

Такая более широкая трактовка трансфера, при которой он фактически понимается как средство упорядочения всего процесса лечения, приводит Фрейда к новому понятию-невроза трансфера: «...нам, как правило, удается придавать всем симптомам болезни новое трансфе- рентное значение, замещая обычный невроз трансферентным неврозом, от которого больной может избавиться в результате терапевтической работы» [357, с. 536].

Так, с одной стороны, трансфер выступает как форма сопротивления (Ubertragungswiderstand). С другой стороны, будучи для психоаналитика удобным способом схватывания конфликта в его изначальном виде, он оказывается областью, вкоторой все личные проблемы пациента с неумолимой наглядностью разыгрываются при столкновении с наличием собственных бессознательных желаний и фантазий. Отсюда, по Фрейду, следовало: «...Трансфер в обеих своих формах, положительной и отрицательной, может использоваться как орудие сопротивления — однако в руках врача это мощное терапевтическое средство, роль которого вряд ли можно переоценить» [357, с. 537].

В целом все содержание вышеприведенного, в основном фрейдовского, психоаналитического определения трансфера относится, с нашей точки зрения, к активно-реактивному типу взаимоотношений врача и пациента. При эффекте полной реактивности (и регрессии как возвращении на самую «раннюю» стадию психического развития) осуществляется гипноз. При открытой возможности проявления активности пациента и актуализации тех или иных его отношений, осуществляется перенос, обеспечиваемый механизмом трансфера.

«Трансфер» понимается в контексте замечаний Фрейда и его коллег прежде всего как практически необходимое условие излечения пациента. Но как развернутая характеристика ситуации межличностного взаимодействия и переноса, и, вообще, — направленного влияния, осуществляемого благодаря переносному, совместному пониманию или сопереживанию прошлого опыта, — тем более в символической форме, — такого рода определение трансфера исключается психоанализом. Одна из причин неприятия трансфера как механизма формирования субъект-субъектных, межличностных отношений-это инициированная Фрейдом претензия психоанализа на право именоваться наукой, причем наукой естественной, а не гуманитарной, хотя именно в последней субъектность полноправна.

Как гипноз, так и трансфер рассматриваются в психоанализе не объективными и сложными феноменами, подлежащими изучению, а в качестве неких маркеров для оценки состояния пациента, не имеющих статуса научных объектов. То есть «детское» содержание запросов как со-переживаний, которые инициируются пациентом, рассматриваются в психоанализе лишь в инструментальном плане, в то время как они имеют не только значение симпотомов, но и оснований становления его активности и его личности. Это становление, обеспечиваемое посредством трансфера, есть овладение переносными, символическими элементами культуры, определяющее процессы структурирования социально-исторического опыта человека.

Бесспорно, что в западной психоаналитической традиции разыскиваются основания человеческого становления, но разыскиваются они в инфантильных и архаических, симбиотических взаимодействиях, образующих фундамент человеческой социальности. Досоциальное становится, таким образом, основой социального, при том еще, что аффект и погружение в гипнотическое состояние также рассматриваются как социогенные факторы, — в одном ряду с биологически определяемыми процессами первичных контактов младенца и взрослого.

Психоанализ уникален среди многих существующих форм антропо- социальной практики. Уникален он и как мировоззрение, претендующее на то, что при изучении бессознательного может быть исследовано становление, говоря в терминах Л. С. Выготского, доречевого интеллекта как сложного комплекса предвербальных мыслительных процессов и базовых установок человеческого поведения. Психоанализ прямо направлен на коррекцию нарушений трудно постижимого единства чувственного и логического в целенаправленной деятельности и активности человека.

Фрейду, каким бы противоречивым ни было его отношение к трансферу тем не менее удалось найти в нем средство, позволяющее осознанно управлять этой формой внушения и, в конечном счете, — «устранять» ее. С этой точки зрения именно при условии полного подчинения аффективного когнитивному возникает и продолжается «эра научной психотерапии» [357, с. 30].

Интересно то, что Л. Шерток немедленно вслед за этой четкой формулой психоанализа приводит критические замечания против нее. Суть этих замечаний сводится к тому, что после второй мировой войны американские и английские психоаналитики стали подчеркивать целительную роль тесного эмоционального общения между врачом и пациентом, называя его эмпатией и связывая его с отношением матери и ребенка. С этого времени осознание перестает быть только монополией лечебной практики психоанализа [357, с. 30]. Вследствие этого происходит своеобразный «возврат к внушению», но благодаря прежде всего философии, всегда противостоящей попыткам прервать «связь времен». Философия во все времена, и особенно в XIX—XX веках, испытывала постоянно нарастающий интерес к антропологической проблематике. Так, например, животный магнетизм, а затем и гипноз не были оставлены вниманием таких известнейших философов, как Гегель [74] и Шопенгауэр [362]. С начала 80-х годов XX века гипноз вновь оказался в центре внимания ученых, которые, опираясь, в частности, на самое тщательное критическое изучение текстов Фрейда, пришли к выводу о несущественности различий трансфера и гипноза в содержании психоанализа [57, с. 31].

После открытий Эйнштейна в физике, по мнению Башляра, произошла настоящая революция, и идеи, одной из которых было бы достаточно, чтобы прославить целое столетие, появляются теперь каждые двадцать пять лет. Аналогичным образом можно отнестись и к учению Фрейда, который попытался произвести сходный переворот в области психологии под флагом «психоаналитической революции». В XIX веке ученый оставался «наблюдателем», он держался «на расстоянии» или по крайней мере «вне» проводимого им эксперимента. В XX веке ученый оказывается непосредственно «включенным» в исследование даже в области естественных наук. Следовательно, психология, особое положение которой, в частности, определялось тем, что межличностные отношения всегда являлись одним из важных предметов ее исследований, с момента открытия трансфера и контртрансфера, казалось бы, должна была стать одним из столпов всей современной науки и культуры в целом [357, с. 37].

Психоаналитическая революция, однако, осталась в содержании мировой культуры прежде всего весьма многообразно понимаемым учением, и во многом потому, что не только понятие трансфера, но и понятие «межличностных отношений», как таковых, остаются рационально непроясненными. Поэтому, прежде чем сформулировать некоторое резюмирующее определение трансфера, необходимо возвратиться не назад, к архаической культуре, с изучением которой связывается иногда такое научное направление как социальная антропология, а вперед, к самым что ни на есть актуальным межличностным отношениям, в которых и обнаруживаются й трансфер, и гипноз, и объединяющее их внушение.

На пути возвращения к внушению и к субъекту термин межличностных отношений оказывается не только в психоанализе, но и во всей его предыистории, тесно сопряженным с понятиями «предметных», а то и просто «терапевтических», обозначающих те самые отношения, которые устанавливаются между пациентами и специалистами. Если ученые и являются в своих экспериментах наблюдателями, то, как правило, они находятся вовне изучаемых феноменов, стремясь при этом, насколько возможно, избегать проявлений субъективности в фиксации результатов, а тем более в их интерпретации. В медицинской практике и в психотерапии такая отстраненность не всегда может быть определена как полезная, если в центре внимания будет находиться не одна только болезнь, но и личность пациента.

Поэтому возникает весьма странный, на первый взгляд, термин «терапевтического отношения», — как отношения максимально очищенного от субъективности и от всего того, что не составляет предмета внимания специалиста. Вследствие исторически сложившегося научного подхода в медицине, терапевтическое отношение получило свое истолкование с помощью таких, казалось бы, давно канувших в Лету, терминов, как «предметное отношение» и «раппорт».

До Ф. А. Месмера терапевтическое отношение часто связывалось с религиозными идеями, с магией и даже колдовством. Месмер обозначал словом «раппорт» эффективные с точки зрения вызываемых изменений в поведении человека физические, то есть обращенные к психосоматике и чувствам человека аффективные контакты. Поэтому Фрейд совершенно точно применял это понятие «rapport» в смысле, тождественном транс ферентным отношениям, — между психоаналитиком и его пациентами [357, с. 41]. При этом Фрейд применял «свободные ассоциации», чтобы добраться, нужно это особенно отметить, — в символической форме, — до причин болезни. Следует подчеркнуть, что именно благодаря символической форме, которую Фрейд заметил, но не придавал ей особенного значения (как простому сопутствующему обстоятельству его сеансов), осуществляется излечение как коррекция смыслов, составляющих интенсиональный план символа и одновременно являющихся алгоритмами автоматизмов (навыков и установок) человеческой активности. Корригируются, таким образом, средства, орудия организации поведения — через символы как формы форм, как орудия для производства орудий.

Далее заметим в этой связи, что производство символов, вообще говоря, есть своеобразное «производство средств производства», то есть сфера в экономическом смысле не менее необходимая, чем промышленное производство, энергетически обеспечивающее человека. Разница лишь в том, что прогресс в энергетическом обеспечении достигается в производстве символов не экстенсивно, не непосредственно (хотя экономисты и находят в производстве средств производства интенсивный смысл), а интенсионально, то есть опосредствованно — путем повышения эффективности, конструктивности, вообще организованности поведения самого человека.

Корригируется, причем не в ущерб достоинству человека, его собственное воспроизводство, что не менее важно, чем поддержание на должном уровне составляющих основное содержание цивилизации промышленности, транспорта, связи или торговли. В отличие от социальной или биологической инженерии, такого рода коррекция поведения человека относится вообще, как и символический план регуляции поведения, не столько к цивилизации, сколько к культуре, определяющей будущность цивилизации.

Фрейд впервые в истории психотерапевтической практики замечает символический характер предметного, то есть идеального отношения, существующего таким образом, что все его особенности просто не могли быть изучаемы так, как это происходило в естественной науке согласно правилам открытости и воспроизводимости экспериментов. На наш взгляд, именно неоправданное сужение пределов действия естественнонаучного принципа объективности, выразившееся в игнорировании реальности «предметных отношений» и в их редукции к отношениям объект-объектным и привело к «неразрешимым» трудностям в исследовании феноменов трансфера и гипноза.

Вместе с тем существует возможность системно-структурного упорядочения этих феноменов посредством конкретизации развития предметных отношений, основываясь на принципе диалектического снятия естественнонаучного подхода гуманитарным. Преемственное требованию объективности и, в то же время, преобразованное понимание процесса становления предметных отношений может быть представлено, в частности, так, что логика развития этих отношений (снизу вверх, по спирали от первого к четвертому квадранту) вполне отображается на плоскости декартовой системы координат, как системы, представляющей «свернутое» логическое дерево (см. в этой связи специальную схему 3).

Философская направленность интересов Фрейда, вероятно, только и была той единственной прочной основой, позволившей, хотя и в негативно-антропологической форме, но все-таки продвинуться значительно далее вперед в исследовании проблемы предметных отношений по сравнению с его современниками. Поэтому необходимо не только критически, но и с пониманием исторической ситуации развития психоанализа отнестись к тому, насколько корректно и неотступно Фрейдом решалась проблема трансфера.

По заключению Л. Шертока и Р. де Соссюра, феномен трансфера есть лишенная всякой искусственности реальность, открытие которого стало «революционным переворотом в психотерапевтической методике». Актуализация проблемы трансфера позволила придать предметным отношениям личностный характер, но в то же время, как это ни парадоксально, привела «к тончайшей форме деперсонализации, так как вводит между двумя участниками отношения как бы третье лицо» [357; 164].

Введение трансфера как феномена «тончайшей деперсонализации» позволило Фрейду взвешенным образом определить терапевтическое значение предметных отношений. На этой основе и открылись возможности продвинуться не только вперед, к проблемам личностного здоровья и эволюции личности, но и назад, — к проблемам личностной недостаточности в форме неврозов и в других формах расстройств, порождаемых дистрессами. В этих состояниях на месте активности, социальности и личности человека, на первом плане оказывается одна только его принадлежность к определенному полу, то есть его действительная сексуальность, — в антропологическом, прямом смысле этого слова.

Схема 3. Система «предметных отношений» гештальт-терапевтической

практики

Сексуальность, таким образом, подчас и становится тем «третьим лицом», которое представляет и преобразует трансферальные отношения: «Тот факт, что трансфер в его грубо сексуальной форме влечения или враждебности наблюдается в ходе лечения «любого невроза, хотя ни одна из сторон (ни врач, ни пациент) не хочет и сознательно не вызывает его появления, всегда казался мне неопровержимым доказательством сексуального происхождения сил, порождающих невроз» [357; 175].

Эти слова Фрейда, как нам представляется, свидетельствуют вовсе не о том, что в мировоззрении этого крупного ученого трансфер не мог найти надлежащего места в силу недостаточной проясненное™ этого понятия. Шерток и Соссюр находят вполне приемлемую формулу в пользу такого понимания, или, точнее, «недопонимания» трансфера: «...в теоретическом плане понятие трансфера еще далеко не полностью изучено. Тем не менее, оно представляет собой важнейшее операциональное понятие и основу любого лечебного процесса. Существует много других научных понятий, которые, оставаясь теоретически неясными, оказываются бесспорно эффективными при их практическом применении» [357, с. 180].

Но если Фрейд сумел превратить «препятствие» трансфера в полезное орудие анализа сопротивлений и трансфер стал, как признают сами авторы вышеприведенной формулы, «главным элементом психоаналитического лечения», то, следовательно, Фрейд отнюдь не по наитию связывает этот главный элемент с либидинозно-сексуальной формой его проявления. Замысел Фрейда имеет не только инструментальное психоаналитическое значение, но и, можно сказать, философско-антропологическое, поскольку движение Фрейда «назад», к недостаточности и проблематичности человеческого существования, имеет не только социально-медицинский смысл.

В раннем детстве, в период только еще становящейся сексуальности как раз и обнаруживается сущностное положение трансфера как условия вочеловечиваия, условия цивилизованного происхождения социокультурной активности и осуществления первоначальной эволюции социальности и личности человека. И если в обыденном сознании рядового психоаналитика трансфер воспринимается только как синоним приязни или неприязни, любви и привязанности, то в этом следует видеть лишь многообразие проявлений трансфера, но отнюдь не его глубокую сущность.

Таким образом, постепенно обнаруживается приближенная к человеческому детству и к человеческой недостаточности (неврозам) проблема бессознательного, которое, как нечто автоматическое, вынужденное, (или, что то же самое, «реактивное») является по существу «базовым» феноменом как для определения понятия трансфера, так и для его антитезы-контртрансфера. В противопоставлении возможному бессознательному наиболее корректно осуществимо предварительное определение сознания как того, что, собственно, и обеспечивается и отграничивается трансфером как средством эффективного переноса в смысле конституирования способности человека выразить то или иное отношение. Сознание, кратко говоря, есть отношение; оно есть прежде всего то человеческое самосостояние, которое отличаемо от бессознательного прежде всего субъектно-центрированными отношениями, как переносными смыслами, формирующимися посредством символики социокультурного творчества человека.

Примерно такой может быть реконструкция психодинамического подхода Фрейда, позволившего ему связать сознание и бессознательное на основе понятия трансфера. Мало того, Фрейд посчитал необходимым, отталкиваясь от того, другого и третьего вместе, «устранять» их неконтролируемое влияние на поведение пациентов. Практически эта процедура состоит в том, что в тех случаях, когда трансфер уже «возник» и, следовательно, та или иная психотерапевтическая проблема в основном разрешена, психоаналитик помогает пациенту припомнить те или иные элементы своего прошлого, чтобы «устранить» трансфер, так сказать, по принципу мавра, который, нечто совершив, должен уйти.

По мнению Ф. Рустана, Фрейд не потому не развивает теорию трансфера дальнейшим образом, что трансфер якобы имеет для него одно только вспомогательное, инструментальное значение, а потому, что субъектность трансфера для Фрейда есть то же, что субъективность, прочно связанная с вненаучным солипсизмом и ложным самоутверждением терапевта посредством гипноза.

При этом Фрейд вовсе не считал осознание, как форму рефлексии, самодостаточной. Осознание у Фрейда постоянно связано с трансфером, в свою очередь, сопряженным с аффективными процессами. Иными словами, трансфер выступает как безусловно реальный и глубоко укорененный в основаниях филогенеза и онтогенеза человека механизм диалектического снятия бессознательных аффективных реакций сознанием человека как общественного индивида.

Именно co-знанием, ибо в негативно-антропологической практике особенно ясно, что этот процесс снятия требует, по крайней мере, диалога, если не клиента со специалистом, то внутренне представленной рефлексии клиента на уровне его субъектности, в диаде «Я» — «Я». Мало того, трансфер в негативно-антропологическом представлении обнаруживает феномен двойного диалектического снятия, поскольку процессом осознания (или осознавания) существа патологии психотерапевтическое общение не заканчивается и, вообще говоря, трансфер никогда не исчезает.

Полная компенсация личностного дефекта завершается только при обратном сознательном движении клиента «назад», в глубину его внутреннего мира, к его ментальности, к его возрастно-полоролевым ассоциациям. Таким образом, вершинное психологическое образование, представляющее активированную субъектность клиента, снимается в его рефлексии и становится «глубинным» или ментальным образованием, что, правда и создает объективную основу для актуализации симптоматики так называемой «сексуальности».

Это обстоятельство и прозревается Фрейдом, который, надо отдать ему должное, сумел ухватиться за последнее, определяющее успех терапии и понятное обывателю, звено во всей длинной, многосложной цепи трансферального процесса диалектического снятия. Поэтому, в частности, совершенно неверно полагать, что трансфер устанавливается и обнаруживает свою продуктивность исключительно благодаря речи или благодаря только осознанию. Более того, как верно замечает Ф. Рустан, действенность речи определяется ее местом внутри трансфера: трансфер поддерживает ее, придает ей силу, так же как и в гипнозе, эффективна не одна только речь, но и телесно-аффективное отношение в целом [357, с. 248].

По всей видимости, трансфер вообще, как реактивно-активное по своей природе социально-антропологическое образование-это доречевой или, лучше сказать, внеречевой феномен, базирующийся на совместном чувствовании (со-чувствовании, но еще не со-чувствии), на эмпатии и толерантности в их элементарных проявлениях. Если трансфер вербализуется, то есть появляется слово, выражающее и отношение и факт состоявшегося смыслового переноса, то тем самым трансфер уже оказывается на пути своего самоустранения. Но если трансфер оказывается, на пути, образно говоря, своей профанации, то в этот же самый момент речь и сознание, наоборот, оттолкнувшись от бессознательного, от смутно ощущаемой правды чувствования, приобретают своеобразную, невыразимую укорененность и ясность. Речь и сознание и становятся таковыми, лишь приобретая сообщаемый им посредством трансфера переносный смысл. Этот смысл возникает как «перехватываемый» символической формой слова материал тех аффективных реакций, что порождают вообще со-чувствование и со-осмысливание, будучи простейшими орудиями эмпатического общения.

Следует отметить, что эмпатическое общение не принадлежит только сфере психотерапии. Наоборот, эффект эмпатии заимствован психотерапией из практики нормального течения процесса совместного труда и общения, предполагающего погружение его участников в технологию и в смысл этого процесса, чем и обеспечивается достижение необходимых результатов. Трансфер, совместно с эмпатической формой «предметного», межличностного отношения, сопровождающей его возникновение, может быть выдвинут в качестве необходимой характеристики становления активности человека. Эмпатия и трансфер являются необходимыми условиями осуществления процессов его социализации и аккультурации.

Поэтому в самом общем виде определяя значение научного вклада психоанализа, можно утверждать, что эта теория отличается не столько законченными решениями каких-либо определенных проблем, сколько постановкой весьма актуальных вопросов человекознания, связанных с анализом культурных оснований личностного, психического и физического здоровья человека. Существование человека проблематично, в частности, потому, что он всегда, во всем и ко всему вынуждаем относиться не непосредственно, ибо он воспринимает и понимает мир не буквальным образом, а именно в переносном и, в частности, в трансцендентальном смысле.

Но диалектическое, рефлексивное снятие как вчуствование, вхождение в мир природы со стороны культуры, производит внешнее впечатление «непосредственности», особенно, казалось бы, проявляющееся в детском возрасте. Однако, по существу, эта «непосредственность» есть первый опыт актуализации идеального мира ребенка, образованного в общении со взрослыми. Можно сказать, что чем успешнее происходила первичная социализация ребенка, чем прочнее он укореняется в культурных основаниях человеческого общества, тем более он «естественен», непринужден, свободен, — но свобода эта имеет культурное, а не естественное происхождение.

Почему же до сих пор столь, казалось бы, очевидная необходимость принятия трансфера в качестве механизма становления активности человека и, шире говоря, — объяснительного принципа, — не вполне еще принимается научным сообществом? По мнению В. Г. Пушкина, «при характеристике научности психоанализа следует различать постановку в нем проблемы бессознательного, которая имеет позитивное значение для развития науки о сознании и бессознательном, и несосто- явшееся по существующим критериям научности, ее решение в рамках фрейдизма» [259, с. 24]. Действительно, при рассмотрении проблемы бессознательного, понятие трансфера в его интерпретации Фрейдом вряд ли могло бы способствовать укреплению научного статуса психоанализа. Кроме того, определение трансфера имеет межпредметный, философско-культурный характер, причем на историческом фоне некоторой компрометации трансфера в академическом мнении, — вследствие его «магнетического» происхождения.

Однако следует прежде всего заметить, что, по мысли Л. С. Выготского, закономерности в смене и развитии идей, возникновении и гибели понятий должны научно объясняться не только социальнокультурными условиями, но и теми объективными требованиями, которые предъявляет к научному познанию природа изучаемых явлений на данной стадии их исследования, поскольку это познание «должно приспособляться, применяться к особенностям изучаемых фактов, должно строиться согласно их требованиям... Идея остается объяснительным принципом до тех пор, пока она не выходит за пределы основного понятия; ведь объяснить... — это и значит выходить за собственные границы в поисках внешней причины... Это и совершает идея, отделившаяся от понятия» (68? с. 302, 303, 304).

В психоанализе вместо постоянно «устраняемого» трансфера ведущей идеей становится сексуальность, которая рассматривалась как способная оплодотворить различные теоретические системы, спекулирующие на человеческой недостаточности, что было и остается весьма ценным основанием для самоутверждения того или иного властного меньшинства людей. Идея сексуальности и ничтожества человека в настоящее время и является тем социальным фактом, который в оболочке факта научного объективно препятствует реабилитации не только трансфера, но и многих других позитивных идей социальной философии.

Такова социально обусловленная логика современного взаимоотношения теории и практики, идеального и материального, логика объективации культурного явления в социуме начала XXI века. Но если многогранность культуры обнаруживается как некоторая совокупность явлений конкретного социума, то это еще не означает, что эти последние в равной мере свидетельствуют о сущности и перспективах развития науки и культуры, о том, какие именно социально-научные достижения становятся в конце концов определяющими человеческий прогресс.

Еще пока трудно сказать, в какой мере трансфер, а также эмпатия или внушение продвигают науку в познании сущности культуры, поскольку необходимы специальные целенаправленные исследования оснований (то есть причин и условий) проявления этих уже широко известных феноменов. Однако уже сейчас достаточно ясно, что, во всяком случае, не одна только идея сексуальности должна охарактеризовать будущее величие человека.

Идея, по Л. С. Выготскому, перестает существовать как таковая, потому что в области мировоззрения действует «открытый Энгельсом» «закон собирания идей вокруг двух полюсов, — ... идеализма и материализма, соответствующих двум полюсам социальной жизни» [68, с. 310]. Иначе говоря, отдельные идеи, по закону диалектического снятия, перестают существовать либо потому, что они, обнаруживая свою консервативную социально-философскую природу, признаются нежизнеспособными, либо потому, что они, продолжая развиваться, включаются, в преобразованном, снятом виде в содержание новых конструктивных идей.

Сопоставляя особенности развития четырех идей, — психоанализа, рефлексологии, гештальтпсихологии и персонализма, Л. С Выготский совершенно справедливо заключает, что все они не могут претендовать на место общей психологии, или, уточняя это положение в современной ситуации развития науки, -на место общей, неоклассической антропологии.

При условии, что общая наука есть «философия специальных дисциплин» [68, с. 310], общая антропология должна исходить из того, что единство активности, социальности и личности человека, — это конструктивная идея, опирающаяся на адекватный категориальный аппарат, в котором важное место должны занимать понятия трансфера и эмпатии, подражания и познания, активности и реактивности, мышления и речи, деятельности и общения и многие другие. Все эти понятия необходимы для адекватного определения содержания и объема предмета современного человекознания, в котором центральное место по праву занимает психология личности.

Как замечает Л. С. Выготский: «Общие науки имеют дело не с реальными предметами, а с абстракциями; они изучают не растения и животных, а жизнь; их объект — научные понятия» [68, с. 314—315]. С этой точки зрения в общей антропологии понятия трансфера и эмпатии должны быть прежде всего сопоставлены с понятиями речи и мышления, отнесенными к личности. Необходимый, по мнению Л. С. Выготского, «генетический анализ отношений между мыслью и словом» должен при этом опираться на «две самые законченные и сильные теории развития разума и рассудка-теории Ж. Пиаже и В. Штерна», — с той целью, чтобы можно было противопоставить им возможности иных методов решения этой общеантропологической проблемы. В связи с этим, Л. С. Выготский неоднократно обращался к трудам выдающихся представителей гештальт-теории. Позитивно оцениваемая будущность гештальт-психологии и прежде, и в настоящее время определяется степенью освоения историко-генетического метода.

Поскольку до сих пор, со времени написания Л. С. Выготским «Мышления и речи», других, столь же глубоко обоснованных концепций психологии человека до сих пор не предложено, то имеется возможность, до известной степени исключая из рассмотрения генезиса высших человеческих способностей некоторые специальные вопросы, сосредоточиться на материале указанных теорий, чтобы детальнее определить психологическое значение и статус эмпатии и трансфера.

В самом деле, если полагать, что начало социокультурной эволюции человека состоит в том, что эмпатия и трансфер способствуют осмыслению значений слов в человеческом детстве, то, вероятно, стадии, структуры и ступени развития мышления и речи должны быть каким-то образом связаны с особенностями и темпами становления активности личности. Вероятно также, что не только динамика изменений интеллектуального потенциала детей и взрослых, но и содержание этих изменений должно найти свое отражение в том, как строится их речь, в том, какова ее семантико-синтаксическая структура. Поэтому дальнейший путь в развитии общей психологии человека связан с необходимостью теоретического анализа содержания современной семиотики и психолингвистики, а также других, смежных сними дисциплин, включая психологию и антропологию личности.

Подобным образом, в системе наук, представляющей современное человекознание, основанное на представлении о целостности человека, а значит, и о единстве бесознательного и сознательного, нельзя принимать на веру утверждение тождества социальности человека и его индивидуальности или, например, сексуальности. Масштабы этих понятий явно несоизмеримы, если только не считать нечто бессознательное и сверхсознательное, соответственно, идолами и идеалами человеческой культуры.

Но и тогда ключ к антропологии и психологии личности вряд ли нужно разыскивать этажами ниже или на виртуальных этажах совместного животного и человеческого общежития. «Ключ» к познанию личности должен находиться в структуре активности современного человека, отличающегося неограниченными возможностями трансфера символических форм культуры.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>