Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЯ И ТЕОРИЯ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Стремление к гармонии в эстетической и художественной культуре XIX века

Противоречивость культуры XIX в. еще ярче высветилась в развитии ее эстетической и художественной составляющей. Именно в этом веке, как никогда, в европейской эстетике и художественной культуре проявилось тяготение к трезвому художественному анализу видимого и слышимого мира, к натурализму или реализму в его изображении, в выражении художественной мысли, к динамичной гармоничности художественных творений, к небывалой масштабности осмысления человеческого бытия, к свободе художественного творчества. В основе всего этого лежал, как считали, разум. Еще Кант определил красоту как форму целесообразности предмета (правда целесообразности без цели). И для Гегеля прекрасное было связано с разумом, с истиной; красота им понималась как чувственное явление истины. И тот и другой считали, что искусство являет идеи разума в чувственно постижимом. Являются же эти идеи, в том числе и нравственные принципы, в качестве гармонии. Шиллер прямо заявлял, что красота — одно из проявлений гармонии. Гармония же понималась в XIX в. как реализация особого соотношения частей, частей и целого, как соразмерность, пропорциональность, согласованность форм, движений и т.д. В целом, идеалом художественности и оказывалась ясная гармоничность, даже если она сложна. В связи с некоторой абсолютизацией познания, главной задачей искусства считалось познание мира и жизни, постижение, осмысление тайн мироздания, особенностей бытия человека и общества. Некоторые сложности при этом возникали с музыкой, которую высоко ценили, но которая с трудом связывалась с познанием. Впрочем, музыка, ставшая в XIX в. одним из ведущих видов искусства, наполнялась литературными темами, сюжетами. То же происходило и с живописью. Литература в XIX в. доминировала и пронизывала, подпитывала другие искусства: музыку — через либретто опер и балетов, тематику инструментальных сочинений, тексты ораторий, кантат, романсов и т.д.; изобразительное искусство — через тематический ряд, не говоря уже о сюжетах картин. В литературе и других видах искусства существенно развились крупные формы: роман, повесть, опера, балетный спектакль, симфония, масштабные живописные полотна. Это не означало исчезновения более мелких, зато отточенных до совершенства, форм, как, например, рассказы И. А. Бунина в России конца XIX в.

Реалистическая линия в искусстве XIX в. исходила из необходимости сознательного творчества художника, познающего, анализирующего действительность для художественного обобщения. Вымысел был допустим, но до известного предела. В изобразительном искусстве, да и вообще в искусстве, ценилась выше всего точность (художественная, конечно, не протокольная). Точность в изображении того, что видишь и знаешь, точность в выражении художественной мысли. Ценными поэтому стали изображения природы, как она есть, особенностей человека и среды (географической и социальной), особенностей национальных, психологических, речевых. Художник вскрывал истину мира, искал правду жизни. И это было ново, масштабно, глубоко, серьезно. В литературе XIX в. реализм связан с именами О. Бальзака, Ч. Диккенса, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и мн. др.; в музыке — Бетховена, И. Брамса, Ф. Листа, Дж. Верди, М. И. Глинки, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова, П. И. Чайковского; в театре — К. С. Станиславского. Крупномасштабно и реалистическое изобразительное искусство XIX в., ярчайшими представителями которого стали русские художники-передвижники (И. Н. Крамской, И. К. Айвазовский, И. И. Шишкин, И. Е. Репин). Реализм XIX в. был мощен и плодотворен. Это было великое классическое искусство (рис. 8.1).

Александр Иванов. Явление Христа народу. 1837—1857 гг. (Государственная Третьяковская галерея, Москва)

Рис. 8.1. Александр Иванов. Явление Христа народу. 1837—1857 гг. (Государственная Третьяковская галерея, Москва)

Но к реализму не сводилось все художественное богатство столетия. И даже для самых страстных реалистов, наряду с правдивостью, истинностью, как принципом художественного творчества, был важен принцип свободы — той свободы, которая ограничивалась лишь требованием художественной правды, соответствия изображения и выражения действительному миру. Принцип свободы по-иному исповедовался романтиками XIX в., а затем символистами и представителями так называемого стиля «модерн». Для реалистов жизнь была очевидно важнее искусства. Искусство должно было служить жизни, будучи само жизненно-разумным, даже если бурным и мятежным. Романтики же, а позже символисты, были убеждены в том, что искусство ценно само по себе, что художник не связан исходно внешним миром с его видимостью. Тем более, он не связан художественными принципами, сложившимися стилями, правилами и канонами. Многие из тех, кого мы называем великими художниками-реалистами, оставались или были в то же время романтиками (например, Гоголь). По мнению В. В. Вейдле, романтизм был в той или иной мере свойственен любому великому художнику XIX в.[1] Действительно, ведь и Дж. Г. Байрон в Англии, и В. Гюго во Франции, и Г. Гейне в Германии, А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов в России и многие-многие другие хотя бы начинали с явного романтизма. Вейдле даже у Толстого, не говоря уж о Флобере, находит романтические черты. Ибо под романтизмом он понимает, прежде всего, бунт против стиля, правил, условностей, эстетических норм. Романтизм, по утверждению Д. С. Наливайко[2], был не только и не столько художественным направлением, сколько особым мироощущением. И романтическое мироощущение в разной степени проявлялось у самых разных художников XIX в. (и у Э. Т. А. Гофмана, и у Ф. М. Достоевского, и у Г. Берлиоза, и у Р. Вагнера, и у К. П. Брюллова (рис. 8.2), и у В. В. Верещагина).

Карл Брюллов. Автопортрет. 1848 г. (Государственная Третьяковская галерея, Москва)

Рис. 8.2. Карл Брюллов. Автопортрет. 1848 г. (Государственная Третьяковская галерея, Москва)

Романтики, у которых данное мироощущение доминировало, исходили из того, что в мире нет ничего законченного и самодостаточного. Мир виделся им как живой организм, в каждой частице которого, так или иначе, было выражено целое. И если механицисты и живую природу объясняли как машину, то у романтиков и неживая природа одухотворялась:

«Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык...»[3]

Романтики постигали сложную противоречивость мира, как его богатство, и представляли мир многогранным. Искусство тоже виделось ими живым, многоплановым аналогом творящей природы. Художник для них не просто осмысляющий бытие субъект, а творец, способный пересоздавать миры, гений. Поэтому никаких методов, систем, правил вечных образцов, традиций, но полная свобода творческого духа художника, которого волнует драматизм человеческих проблем. В произведениях романтиков — нередко грандиозные и почти всегда мятежно-трагические, иногда гротескно-трагические образы и страсти. В романтизме XIX в. воплотилось представление о враждебности действительности человеку, о несовпадении в жизни должного, желаемого и того, что есть. Романтики выразили неприятие буржуазной действительности, ее холодного, расчетливого и пошлого практицизма, рассудочного рационализма, стандартизации личности. С точки зрения романтиков, каждый человек должен быть свободным. Свобода творчества художника — это просто наиболее полная реализация естественной для человека свободы. В нашем несовершенном мире художник способен создавать совершенное, используя необычные средства и приемы. Искусство романтиков чаще всего символично, аллегорично, метафизично. В нем, очевидно, начался отход от традиционных методов искусства, которые утвердились в Европе с эпохи Ренессанса. Впрочем, в русле реалистического направления, переплетавшегося с романтическим, зрело то же самое. Так, в рамках вполне традиционной живописи во Франции вызрел импрессионизм.

Художники-импрессионисты, такие как К. Моне, О. Ренуар, К. Писсарро и другие, были настроены на максимальное приближение изображения действительности — к самой действительности, стремились к наиболее точному изображению природы, человека. Они пытались зафиксировать фрагменты мира, как они есть. Импрессионисты усилили традиционный принцип «пиши, что видишь», до «пиши, как видишь». Они продолжали считать глаз гарантией правды в изображении, а целью искусства — видение и выражение правды этого мира, его истинности, его объективной красоты. Но при этом акценты в творчестве переносились на субъективное видение мира «как он есть». Изображаемый импрессионистами мир как бы «поплыл», вибрируя, теряя устойчивость и определенность форм. И вместе с этим художники, увлеченные поисками новых выразительных средств и изобразительных возможностей, создавая великолепные по живописности полотна, ушли от острых, болезненных социальных и личностных тем и проблем, уводя зрителей в мир, волнующий своей красотой, одновременно и реальной, и как бы ирреальной.

Таким образом, в искусстве XIX в. достаточно отчетливо выделялись две основных направленности, две, в общем, сходящихся линии. Первая — линия реализма, в крайности своей доводимая до натурализма и принципиального анэстетизма, доводимая до грани, которую ни один значительный художник не переходил. Как бы ни шокировали читателей «Цветы зла» Ш. Бодлера, в них проявилась романтически-намерен- ная натуралистичность в рамках вполне традиционной поэтики. Каким бы оскорбляющим пуританский вкус ни выглядел Золя в своих романах, его проза была на грани действительной натуралистичности, но не за гранью. Сам способ описания всяческой житейской «грязи», состав употребляемых для этого слов и выражений, оставались в русле литературной традиционности. Русские художники-передвижники, изображая самые неприятные и даже страшные моменты жизни, изображали их, не разрушая устоявшихся эстетических норм. Верещагин живописал ужасы войны, но живописал по-прежнему «красиво». Конечно, реалистические устремления в искусстве противопоставлялись украшательству действительности. Художники-реалисты боролись с античеловечностью и пошлостью социальной жизни путем ее как можно более правдивого изображения. Их таланты и душевные силы осознанно направлялись на осмысление существенных для человека и общества проблем, в том числе нравственных, на пробуждение «лирой чувств добрых». Таким способом утверждались и отстаивались ими ценности культуры.

Импрессионизм и постимпрессионизм находятся, как представляется, между этой, реалистической линией и другой, вроде бы ей противоположной. В линии романтиков, символистов, представителей стиля модерн воплотилось стремление художников стать выше грязной и пошлой буржуазной действительности, преодолевать ее, бороться с ней, порождая совершенство в несовершенном мире. Именно так они «спасали» культуру, пытаясь всячески вносить красоту в жизнь, в том числе и в быт людей.

Постимпрессионисты (В. Ван-Гог, П. Гоген, А. Тулуз-Лотрек, П. Сезанн) все, так или иначе, прошли «школу» импрессионизма. Но живопись старших собратьев казалась им чересчур беззаботной и умиротворенной, слишком настаивавшей на точности воспроизведения увиденного. Сезанн недаром как-то сказал о К. Моне, что он — «только глаз» (хотя прибавил — «зато какой глаз!»). Для постимпрессионистов живопись их предшественников была мало размышляющей, ориентированной на изображение гармонии линий, света и цвета, живописной гармоничности мира. Постимпрессионисты сделали акцент скорее на его дисгармоничности, диссонансах, живописных и социальных, и выражали свою неудовлетворенность жизнью, такой «как она есть». Их картины пронизаны ощущением драматизма, чувствами ярости, боли, тоски. Они изображали гнусность буржуазной «прозы жизни» и «бежали» от нее к естественности природы и нетронутых цивилизацией человеческих сообществ (как Гоген на о. Таити). И если импрессионисты «размыли» формы окружающего мира, то постимпрессионисты начали процесс их утрирования и, в то же время, акцентирования цвета, причем, по выражению Ван-Гога, — цвета самого по себе. Исследователи искусства сближают постимпрессионистов по характеру и сущности их творчества с разными художественными направлениями — то с реалистами, в связи с их стремлением изображать то, что есть, не приукрашивая действительность, то с символистами, так как творчество постимпрессионистов зачастую символично, то с более поздними, явно модернистскими, течениями в живописи XX в.

Связь постимпрессионизма с символизмом, очевидно, существовала, также как и у «чистых» импрессионистов, неоимпрессионистов. Символистам были близки новации импрессионистов, ибо они довели иллюзорность изображения до критической точки, за которой предмет становится неотделимым от его субъективного видения. Символизм делал акцент именно на последнем, не стремясь к точному воспроизведению внешнего мира, а создавая иллюзии-символы, образы-аллегории, выражая свои художественные идеи. Символистам нравилась и независимая новаторская позиция импрессионистов и постимпрессионистов, которых долгое время не принимали традиционно настроенные художники, искусствоведы и публика.

Для символистов было характерно утверждение исключительности художника, его права на свободную импровизацию, на фантасмагории. Так, А. Белый отмечал, что проповедники символизма «видят в художнике законодателя жизни...», что «символизм подчеркивает примат творчества над познанием... значение формы художественных произведений»[4]. Белый при этом определял символ как «...образ, взятый из природы и преобразованный творчеством; символ есть образ, соединяющий в себе переживание художника и черты, взятые из природы. В этом смысле всякое произведение искусства символично по существу»[5].

Даже если это так, то символичность, характерная для всякого произведения искусства, у представителей символизма, осознанно реализуемого художниками конца XIX — начала XX в., стала центральной, самодовлеющей доминантой творчества.

Символисты — художники и поэты — были озабочены не точной передачей особенностей внешнего мира (природы), а изображением своих представлений о нем, с помощью символов, аллегорий и пышно развитых декоративных форм. Претендовали они на воплощение своих художественных идей в чувственно-воспринимаемых, эстетических формах[6]. Как говорил О. Редон, один из символистов, он стремился объединить человеческую красоту с волшебством мысли.

Символизм развивался и в живописи, и в европейской, в том числе и русской, поэзии (П. Верлен, А. Рембо, С. Малларме, А. Блок, Белый и др.); в европейском театре (М. Метерлинк).

Установка на символичность, декоративность и общий эстетизм, стремление к авторскому созданию красоты, волшебной, неземной, пронизали европейское искусство последней четверти XIX в., захватив частично и начало XX в. Особенно ярко это сказалось в развитии последнего по времени великого художественного стиля (после классицизма, барокко, рококо и др.)[7], так называемого стиля модерн, который под разными названиями стал доминировать в Европе. Этот художественный стиль вобрал в себя и романтические, и импрессионистские, и символистские тенденции. Но для него стала свойственной особая ориентация на массовость, на прикладной характер творчества, стремление к художественному воздействию на все сферы жизни. С одной стороны, это шло от осознания художниками грубой индустриализации жизни, ее обезображивания. Отсюда порождались, порой преувеличенные, эстетизм, декоративизм. С другой стороны, поскольку художники задались целью преобразовать средствами искусства всю окружающую среду, в том числе промышленную, обиходные предметы и вещи, они развивали и рациональное конструктивное начало и, очевидно, пытались соединять красоту с пользой, с функцией.

Красоту обрела для них смысл, едва ли не религиозный. Как говорил М. А. Врубель, «красота — вот наша религия». Эту красоту художники пытались увидеть и в реальном мире, т.е. мире живой природы (растения, животные, насекомые), и во всем таинственном запредельном, мистическом, неявном — в движении стихий, вихрях линий, хороводах форм. Искусство при этом понималось как самая лучшая, совершенная жизнь, а художник — как творец и пророк такой жизни. Задачей художников становилось по возможности сделать всю обычную жизнь художественной, прекрасной. В Европе множились художественные магазины, салоны. Сыпались заказы на новые архитектурные решения в строительстве банков, различных, порой грандиозных, сооружений (Эйфелева башня!), частных домов. Причем архитекторы начали проектировать не только сами здания, но и интерьеры со всей обстановкой, всем антуражем, с привлечением к работе художников, мастеров-ремесленников. В стиле модерн стали делать мебель, одежду, настольные лампы, ширмы и т.д. и т.п. Этот стиль широко вошел в книжную и журнальную графику, рекламу. Художественные произведения в стиле модерн были иногда несколько (порой чересчур) усложненными, но всегда изящными, волнующими воображение, как бы дразнящими вкус. Художники мастерски использовали мифологические, поэтические и сказочные образы (кентавров, сфинксов, русалок), символичные изображения цветов, как простых (подсолнухов), так и экзотичных (орхидей, лилий), а также животных, птиц, насекомых (особенно змей, лебедей, павлинов, бабочек, стрекоз). Все это было искусно связано в композиционных решениях, изысканно, извилисто, подвижно, ярко, театрально эффектно, искусственно и прекрасно. Этот художественный стиль, в целом ушедший, до сих пор продолжает оказывать плодотворное воздействие на промышленный и бытовой дизайн, архитектуру, моду.

Обе линии — реалистическая и символическая — в XIX в. совмещались, перекрещивались. И обе, вместе и отдельно, доходя до крайностей, достигая вершин художественности, предвозвещали начало великого перелома не только в художественной, но и в целом в европейской и мировой культуре — перелома, который начал ощущаться в конце XIX в. и стал реальностью для всего XX в.

Однако, на протяжении XIX в. развитие цивилизации и культуры даже в Европе (не говоря уж о мире), оставалось неравномерным. В этом развитии намечались и были представлены некоторые черты будущих структурных потрясений. Но ощущались они далеко не всеми. Напротив, сознательное население Европы было уверено в успехах цивилизационно-культурного прогресса, в устойчивости сложившихся ценностных систем и предпочтений. В качестве высшей ценности и главного ценностного критерия для европейцев утвердился вроде бы Разум. Все другие ценности цивилизации и культуры соотносились с ним, сверялись со шкалой «разумности — неразумности».

В связи с этим, Истина должна была быть полезной, Добро — целесообразным, Вера — удобной, Красота — ясной, функциональной, служащей Добру, Свобода — разумной, Любовь — оформленной и законной. И вот такие ценности-идеалы должны реализовываться в жизни, которая уже в известной мере упорядочена и будет упорядочена еще более, на основе разума, для осуществления этих идеалов везде, где они пока не действуют. Сомневаются же в этом интеллектуальные снобы, нытики, декаденты. В XIX в. очень многие смотрели в будущее, пусть со сдержанным, но оптимизмом, верили в то, что в культуре действуют традиции. И именно традиции европейской культуры дадут возможность торжества гуманизма. Верили тому, что общество, человечество, при всех отступлениях от принципов гуманизма, идеалов традиционной культуры, в целом движется, развивая эти традиции, к гармонии, достижимой, хотя и через борьбу.

XX век с самого начала стал опровергать общий оптимистический настрой, присущий предшествующему столетию — Золотому веку европейской, в том числе русской, и даже мировой культуры.

  • [1] См.: Вейдле В. Умирание искусства // Самосознание европейской культуры XX века.М„ 1991. С. 268—272.
  • [2] См. о романтизме подробнее: Наливайко Д. С. Искусство: направления, течения,стили. Киев, 1981. С. 224—278.
  • [3] Тютчев Ф. Сочинения : в 2 т. Т. 1. М., 1980. С. 87.
  • [4] См.: Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 22—23.
  • [5] Там же. С. 22.
  • [6] Белый А. Символизм как миропонимание. С. 23.
  • [7] Несколько позже развился еще «конструктивизм», но этот стиль не был столь всеобщим.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>