Полная версия

Главная arrow Литература arrow ИСТОРИЯ ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XVII ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

МАРТИН ОПИЦ (1597—1639)

Кто со временем поспорит? Не пытайтесь! Переборет! Всех и вся в песок сотрет! Рухнет власть и та и эта.

Но одно лишь: песнь поэта Мысль поэта — не умрет!

(перевод Л. Гинзбурга)

Мартин Опиц, глава и вдохновитель группы поэтов, получивших название Первой силезской школы, был, пожалуй, одной из самых заметных и влиятельных фигур в немецкой истории XVII в. Поэт и теоретик литературы, исследователь проблем языка, создатель первой национальной поэтики — вот лишь некоторые из граней его многостороннего творчества. Кроме того, Опицу принадлежит историческая заслуга создания блистательных образцов нового немецкого стиха. С его именем связывают введение в немецкий стих силлаботоники, т. е. правильного чередования высоких (ударных) и низких (безударных) слогов. Тонический стих после него стал одной из основных систем немецкого стихосложения. Современники называли его «немецким Горацием», «своим Гомером», намекая на ту роль, которую он сыграл в становлении национальной поэзии.

Родился Мартин Опиц в 1597 г. в небольшом силезском городе Бунцлау (сегодня Болеславец в Польше) в семье мясника. Еще учась в гимназии, пробовал сочинять латинские стихи. В университете он впервые стал задумываться о несправедливой участи родного языка и в 1617 г. издал трактат «Аристарх, или О презрении к немецкому языку», в котором призывал немцев пользоваться родным языком, говоря, что это язык великий и ему уготовано великое будущее. Тот факт, что сам трактат написан на латыни, не покажется парадоксальным, если учесть, что именно латынь была в ту пору языком ученых и поэтов, и, воспользуйся автор родным языком, произведение попросту не было бы замеченным.

Свою учебу Опиц продолжил во Франкфурте и Гейдельберге, а весной 1622 г. ему предложили пост профессора гимназии в Вай- сенбурге. Однако все более обостряющаяся военная обстановка и нехватка денег заставили его в скором времени вернуться в родную Силезию, где в 1624 г. он издает «Книгу о немецком стихотворстве» и первый свой сборник стихов на немецком языке. В «Книге» Опиц рассматривает целый ряд вопросов, касающихся профессионального ремесла: стилистические и композиционные приемы, особенности рифмы, метрики. Как писал сам автор, он «далек от мысли и никак не склонен полагать, что можно кого-нибудь сделать поэтом с помощью определенных правил и законов»[1], однако для того чтобы произведение отличалось изяществом и хорошим вкусом, поэт должен овладеть искусством соизмерять содержание с художественной формой. Опиц, полностью разделяющий классицистические взгляды своей эпохи, справедливо полагал, что соблюдение определенных правил помогает поэтам осваивать новые, незнакомые для них жанры, «а освоив — продвигаться дальше, создавать собственное, оригинальное, свое»[2]. Классицизм предписывал подвести базис под искусство поэзии, поставить его на научную основу, переосмысляя наследие предыдущих поколений, отбирая и объединяя все лучшее, что было у них. Эталоном стала служить уже не только античность, но и достижения современных зарубежных авторов. Опиц, как и многие поэты своего времени, был знаком не только с произведениями античных авторов, но и с современной ему европейской поэзией и с национальными поэтиками. А обращение к литературному наследию своей страны давало ему повод убедиться, что и родной язык пригоден для высокой поэзии.

Опиц высоко ставит место поэта в жизни общества. Убежденный в воспитательном и просветительском назначении поэзии, Опиц отводит ей важнейшую роль среди прочих искусств. Он уверен, что поэзия обладает уникальной возможностью обращать людей «к добру и благочестивым деяниям»[3]. Но для этого поэт должен быть «человеком с богатым воображением, с изобретательной фантазией, обладать великим и смелым духом»[4]. Опиц рекомендует молодым поэтам вначале изучить античных авторов, «научиться у них правильным приемам»[5] и усвоить «все правила, которые относятся к поэзии»[6].

Опиц подробно останавливается на том, что подобает тому или иному жанру, о чем должны повествовать трагедия и комедия, в какой манере следует писать эклоги и элегии. Особое внимание он уделяет языку художественного произведения. «Для того чтобы говорить чисто, — пишет Опиц, — нужно постараться как можно лучше освоить тот язык, который мы называем верхненемецкий, а не примешивать в свои сочинения язык тех местностей, где говорят неправильно... Наш язык очень засоряется и когда мы вводим в текст различные латинские, испанские и итальянские слова»[7]. Свои рассуждения Опиц подкрепляет примерами, взятыми из немецкой литературы, и в частности из собственных произведений. Он объясняет, как необходимо располагать слова в предложении, чтобы они не казались втиснутыми «в стих грубо и насильственно»[8], как следует пользоваться эпитетами, чтобы они звучали правдоподобно и точно.

Кроме того, в своем труде Опиц сформулировал принципы силлабо-тонической системы для немецкого языка, что потом было названо «реформой Опица», и претворил их в жизнь[9]. До этого немецкая поэзия была либо чисто силлабической, либо основанной на счете одних ударений. Соизмеримость ритмических единиц силлабо-тонического стиха очень четкая. Необходимо учитывать не только число слогов в строфе, но и число ударений, а также правильно чередовать высокие (ударные) и низкие (безударные) слоги. Опиц полагал, что из пяти основных размеров силлаботоники для немецкой поэзии пригодны лишь два — ямб и хорей, трехсложные же размеры — дактиль, анапест и амфибрахий — гораздо меньше соответствуют ритмике немецкого языка. Он обращал внимание поэтов и на то, что естественное ударение и ударение слова в стихе должны совпадать, для того чтобы речь поэзии звучала естественнее.

Кроме теории метрики Опиц разработал теорию рифм, которые, по его мнению, должны быть «чистыми» и соответствовать орфоэпической норме того времени. Большое внимание Опиц уделяет также возможностям опускания отдельных звуков для придания стиху большей звучности и ритмичности. По его мнению, элизии, синкопы и апокопы не всегда идут на благо поэзии, часто делая ее напыщенной или искусственной. Укорачивать или удлинять слово можно лишь в том случае, если это делает его мягче и приятнее для слуха и не меняет его значения.

Поэтика Мартина Опица стала программной и долгое время служила учебным пособием для ряда поколений поэтов и ученых.

В 1626 г. Опиц поступает на службу к графу Ганнибалу Донскому, но через 6 лет, когда шведские войска подошли к Бреслав- лю, граф, ревностный католик и противник Реформации, вынужден был бежать, и Опицу пришлось сменить патрона. Лишь в 1637 г., когда польский король Владислав IV предложил поэту место придворного историографа, у Опица, наконец, появилась возможность продолжить свои долгожданные занятия наукой. Это время, однако, продлилось недолго. В 1639 г. в Данциге (Гданьск) разразилась эпидемия чумы, и 20 августа после непродолжительной болезни Опиц умер. «Пал мститель, пал певец, пал праведник и воин», — писал в своем сонете «На смерть господина Мартина Опица» один из учеников и последователей поэта, Пауль Флеминг. — «Так в Елисейские ушел и ты поля,/ Ты, кто был наших дней Гомером и Пиндаром,/ Кто, наделенный их необычайным даром,/ Жил, с ними славу и бессмертие деля».

Творческое наследие Мартина Опица охватывает довольно широкий круг жанров, многие из которых он сам ввел в немецкую литературу. Его перу принадлежат многочисленные сонеты, поэмы, пасторали, несколько драм. Кроме того, указав на целый ряд замечательных литературных памятников на родном языке, нуждающихся в изучении, Опиц сам перевел и снабдил примечаниями некоторые из них.

Ранние стихи Опица посвящены любви, молодости и простым земным радостям. Он восхищается красотой своей возлюбленной, страдает от безответного чувства, молит богиню любви, чтобы она соединила его с прелестницей, похитившей его сердце. Лишь будучи «рабом и пленником Венеры», можно быть по-настоящему счастливым, заявляет автор. В его стихах часто появляются античные мотивы и персонажи, исполняя роль своеобразного изящного декора. Даже любимую он называет то Флавией, то Филлидой, то Асте- ридой. Сетуя на себя за то, что так много времени потратил на изучение книг, Опиц торжественно провозглашает, что в «многомудрой учености» нет абсолютно никакого проку, что дни безвозвратно уходят, и нельзя упускать ни мига жизни:

Отвратить никто не смог Мировую обреченность.

Роем взмыленных гонцов Дни бегут, мелькают числа.

Чтобы нам без чувств, без смысла В землю лечь в конце концов.

Обращаясь к любимой, Опиц зовет ее наслаждаться «соком жизни» сейчас, пока они молоды, пока не поблекла «алость ланит» и не «отзвенела» страсть:

Все то, чем мы богаты С тобой сейчас,

В небытие когда-то Уйдет от нас.

Так пей, вкушай веселье!

Тревоги прочь,

Покуда нас отселе Не вырвет ночь.

В более зрелом возрасте поэт обращается к другим темам. Он восхваляет науку и человеческий разум, призывает людей к труду, к дальнейшему освоению природы и окружающего мира.

Однако подлинной своей силы поэзия Мартина Опица достигает в стихах, посвященных войне («Слово утешения среди бедствий войны», «Везувий», «Средь множества скорбей», «Жалоба»). Поэт не может и не должен «петь песни о любви, о благосклонном взоре, изяществе манер, пленительности уст», когда родина гибнет. Нет оправдания тому, кто смеет не замечать страданий отчизны, кто не видит, что «вокруг лишь пепел, кровь и мгла». Это уже не поэты, а «жалкие рифмоплеты», достойные того, чтобы от них навек отвернулась муза. В XX в. к этому же жестокому выводу придет ведущий немецкий философ и социолог Теодор Адорно, безоговорочно отрицавший существование культуры после Второй мировой войны. Символом «негативного абсолюта» для него стал Освенцим — воплощение краха всей человеческой цивилизации, после которого литература просто не имеет морального права на существование.

Опиц с горечью повествует о том, что стало с его любимой страной, которая «издавна была достойнейшей ареной для подвигов ума, для мысли вдохновенной»:

Прошелся по стране — от края и до края —

Безумный меч войны. Позорно умирая Хрипит Германия. Огонь ее заглох.

На рейнских берегах растет чертополох.

Смерть перекрыла путь к дунайскому верховью.

И Эльба, черною окрашенная кровью,

Остановила бег своих угрюмых вод.

Германия превратилась в арену для битв, стала военным трофеем иноземцев, хозяйничавших в разоренной и опустошенной стране:

С нашествием врага из всех разверстых врат К нам хлынули разбой, распутство и разврат

Ни одно стихийное бедствие, ни одна природная катастрофа не наносят миру такого урона, как это делает человек.

Мы злее, чем вулкан, коварней во сто краг Мы громы бередим и с молниями шутим,

Пугаем небеса и море баламутим,

Мы — смерти мастера. Нам славу принесло Уменье убивать, смерть — наше ремесло, —

в ужасе заявляет Огшц. Поэт призывает своих современников остановить кровавую бойню, унять «вулкан войны», иначе потомки проклянут их имена.

В своей знаменитой поэме «Похвальное слово богу войны» (1628) Опиц пытается выявить причины, породившие войны и насилие. Пребывая в блаженном первобытном состоянии, человек ничего не имел и был счастлив. С приходом цивилизации все изменилось: люди сделались жадными, жестокими. Жажда наживы охватила их, заставляя завоевывать и грабить все новые и новые земли. Обращаясь к Марсу, Опиц зло иронизирует по поводу того, сколько «благ» принес бог войны людям: лишенные всего, они ничего не боятся, над ними уже не властвуют материальные ценности, они становятся более нравственными и добродетельными. Но грозный бог не приходит один, за ним всегда следует его свита: голод, жажда, чума, пожар и т. п. Убитый горем поэт молит Марса пощадить его родину, не причинять ей более страданий. И все же для поэта в большей мере ужасна не сама война, а тот нравственный упадок, который она повлекла за собой:

Злодейская война растлила мысль и чувство Так вера выдохлась, в грязи гниет искусство,

Законы попраны, оплеваны права,

Честь обесчещена и совесть в нас мертва.

И тем не менее Опиц верит в то, что люди, наконец, одумаются и смогут противостоять злу и насилию. Даже у лишившегося всего человека остаются разум, душа, надежда и добродетель.

Бедствия, постигшие родину, нашли широкий отклик в гневных стихах поэта. Его гражданская лирика принадлежит к лучшим образцам немецкой поэзии XVII в. Опиц умер, так и не дождавшись окончания войны, наложившей тяжелый отпечаток на его жизнь, мировоззрение, на все его творчество.

  • [1] Опиц М. Книга о немецком стихотворстве //Литературные манифесты западноевропейских классицистов. М., 1980. С. 445.
  • [2] Курилов А.С. О сущности понятия «классицизм» и характере литературно-художественного развития в эпоху классицизма // Русский и западноевропейский классицизм. М., 1982. С.22.
  • [3] Опиц М. Указ. соч. С. 446.
  • [4] Там же. С. 448.
  • [5] Там же. С. 453.
  • [6] Там же
  • [7] Опиц М. Указ. соч. С. 459.
  • [8] Там же. С. 462.
  • [9] Справедливости ради надо заметить, что отдельные случаи использования ямба ихорея встречались в немецкой поэзии еще до Опица, например у Теобальда Хека, Эрнста Швабе фон дер Гайде или в ранних стихах Георга Рудольфа Веккерлнна, однако этислучаи носили единичный и, вполне вероятно, случайный характер.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>