Полная версия

Главная arrow Литература arrow ИСТОРИЯ АНТИЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ГРЕЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

АРХАИЧЕСКИЙ ПЕРИОД ГРЕЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ДОЛИТЕРАТУРНЫЙ ПЕРИОД

В соответствии с принятой в советской историографии периодизацией греческой истории, история греческой литературы может быть разделена на следующие основные периоды:

I. Архаический период (литература «ранней Греции»)—до начала V в. до н. э. (время разложения родового строя и перехода к рабовладельческому государству).

II. Аттический период (литература «классической Греции») — V—IV вв. до н. э. (время расцвета и кризиса рабовладельческих эллинских полисов до потери ими государственной независимости).

III. Эллинистический период (литература эллинистического общества) — с конца IV в. до конца I в. до н. э.

IV. Римский период (греческая литература времен Римской империи) — с конца I в. до н. э.

Внутри архаического периода мы будем различать:

  • 1) долитературный («догомеровский») период;
  • 2) древнейшие литературные памятники (гомеровские поэмы, Г есиод);
  • 3) литературу периода становления античного рабовладельческого общества и государства (VII в.— начало V в. до н. э.).

Древнейшими письменными памятниками греческой литературы являются поэмы «Илиада» и «Одиссея», приписываемые Гомеру (стр. 33). Эти большие эпопеи с развитым искусством повествования, с установившимися уже приемами эпического стиля должны рассматриваться как результат длительного развития, предшествующие этапы которого не оставили письменных следов и, быть может, вообще еще не находили письменного закрепления. Античные ученые (например Аристотель в «Поэтике») не сомневались в том, что «до Гомера» были поэты, но исторических сведений об этом периоде не было уже в самой древности. Об этом времени ходили только рассказы мифологического характера: образчиком их может служить сказание о фракийском певце Орфее, сыне музы Каллиопы, пение которого зачаровывало диких зверей, останавливало текучие воды и заставляло леса двигаться вслед за певцом.

Современная наука имеет возможность в известной мере восполнить- этот пробел и, несмотря на отсутствие прямой исторической традиции, нарисовать в общих чертах картину греческой устной словесности «до Гомера». С этой целью наука об античной литературе привлекает, помимо тех сведений, которые можно почерпнуть непосредственно из греческой письменности, также и материал, доставляемый другими, смежными научными дисциплинами — археологией, языкознанием, этнографией и фольклористикой.

Особое значение археологии как источника дополнительных сведений для науки об античной литературе состоит в том, что она доставляет материал, связанный непосредственно с греческой территорией и притом допускающий относительно точную хронологическую датировку. Благодаря археологическим открытиям, в настоящее время можно проследить культурную историю обитателей Греции на протяжении ряда тысячелетий, предшествующих греческим письменным памятникам, от каменного века вплоть до исторических времен.

В истории этих открытий очень значительную роль сыграло использование данных греческой мифологии. Они служили как бы компасом, направляющим путь археологических изысканий. Систематическим раскопкам на местах древнегреческих поселений положил начало не профессиональный ученый, а самоучка Генрих Шлиман (1822—1890), коммерсант и восторженный любитель гомеровских поэм, который нажил всяческими спекуляциями крупное состояние, а затем прекратил коммерческую деятельность и посвятил свою жизнь археологической работе на местах, прославленных поэмами Гомера. Шлиман исходил из наивного убеждения, что в этих поэмах точно описана историческая действительность, и ставил своей целью найти остатки тех предметов, о которых повествует греческий эпос. Постановка задачи была ненаучной и фантастической, так как гомеровские поэмы не историческая летопись, а художественная обработка сказаний о героях. Раскопки, предпринятые с такой целью, казалось, были обречены на неудачу, но они привели к совершенно неожиданному результату, гораздо более значительному, чем вопрос о точности гомеровских описаний. Места, к которым приурочено действие героических сказаний греков, оказались центрами древней культуры, превосходившей по своему богатству культуру ранних периодов исторической Греции. Эта культура, получившая название микенской, по имени города Микен, где ее впервые открыл в 1876 г. Шлиман, была неизвестна уже античным историкам. Смутные воспоминания о ней сохранились только в устной традиции мифологических рассказов. Указания мифа привлекли внимание Шлимана и к о. Криту, но серьезную археологическую работу на Крите удалось поставить лишь англичанину Эвансу в начале XX в., и тогда оказалось, что микенская культура является во многих отношениях продолжением более древней и очень своеобразной критской культуры. Все отрасли ранней греческой культуры связаны многочисленными нитями с ее историческими предшественницами, культурами микенской и критской.

Уже в первой половине II тысячелетия до н. э. мы находим на Крите богатую, даже пышную материальную культуру, высоко развитое искусство и письменность. Первоначальное рисуночное письмо, вскоре получившее форму иероглифов, к 1700 г. до н. э. заменилось линейным письмом, известным в двух разновидностях «А» и «В». Разновидность «В» является при этом более поздней; она употреблялась в критском городе Кноссе и на материке, между тем как в других местностях Крита продолжали пользоваться письмом «А». В результате работ болгарского лингвиста Георгиева и английского ученого Вентриса недавно были достигнуты значительные успехи в дешифровке линейного письма «В» (1953 г.). Оказалось, что это — слоговое письмо, применявшееся для греческого языка. Письмо «А» и предшествующее ему иероглифическое еще не расшифрованы и, по-видимому, принадлежат народу, говоривтему на языке, отличном от греческого. В критском обществе уже развивалось рабовладение, но сохранялись многочисленные остатки родового уклада. Так, в критской культуре обнаруживаются несомненные пережитки матриархата, и в религиозных представлениях критян централь- •ное место занимало женское божество, связанное с земледелием. Критская богиня близко напоминает «великую мать», которую чтили народы Малой Азии как воплощение силы плодородия. На критских памятниках очень часто изображаются культовые сцены, сопровождаемые пляской, пением, игрой на музыкальных инструментах. Так, найден расписанный сценами жертвоприношений саркофаг: на одной из них изображен человек, который держит струнный инструмент, очень похожий на позднейшую греческую кифару; на другой — жертвоприношение сопровождается флейтой. Имеется ваза с изображением процессии: участники шествуют под звуки систра (ударный инструмент) и поют с широко открытым ртом. Критские музыканты и плясуны пользовались известностью и в позднейшее время. Предполагают, что греческие музыкальные инструменты находятся в преемственной связи с критскими. Характерно, что названия греческих инструментов в большинстве своем не могут быть объяснены из греческого языка; многие жанры греческой лирики — элегия, ямб, пеан и др.— также имеют негреческие наименования; вероятно, и эти имена унаследованы греками от культур-предшественниц.

Со второй половины II тысячелетия наступает упадок Крита и, параллельно с этим, расцвет на греческом материке той культуры, которая условно называется «микенской». Как показала дешифровка линейного письма «В», носителями «микенской» культуры были греки. Предполагают, что с начала II тысячелетия греческие племена стали заселять южную часть Балканского полуострова и что заселение это проходило рядом последовательных волн. Племена, жившие в это время в Греции, неоднократно упоминаются в египетских текстах под именем «ахайваша» и «дануна», и имена эти соответствуют наименованиям «ахейцев» и «данайцев», которые употребляются в гомеровском эпосе для обозначения греческих племен в целом. Прежние обитатели этих земель — греческая традиция часто упоминает о племенах «пеласгов» и «лелегов» — в значительной мере ассимилировались с греками и переняли их язык, войдя в состав «ахейцев». Как показывают дешифрованные тексты, «ахейское» общество принадлежало к рабовладельческому типу, хотя рабовладельческий строй имел еще очень примитивный характер. Мощные укрепления «микенских» замков, господствующие над окрестными поселениями, свидетельствуют о значительной роли военной знати. В «ахейской» религии уже играли значительную роль те боги, почитание которых сохранилось у позднейших греков: Зевс, Гера, Афина, Посидон и т. д. Около 1500 г. «ахейцы» вторглись в Крит и захватили Кносс. Приспособив линейное письмо «А» к греческому языку, они создали письмо «В». Архивы Кносса (XV в.) и мессенского Пил ос а (XIII—XII вв.) содержат основную массу известных нам документов письма «В». Из египетских и хеттских источников видно, что «ахейцы» совершали дальние набеги на Египет. Кипр, Малую Азию.

К концу II тысячелетия «микенская» культура приходит в упадок. Это находится, вероятно, в связи с новой волной передвижений греческих племен, оставившей по себе историческое воспоминание как «переселение дорян».

Дорийские племена захватили ряд местностей, ранее занятых «ахейцами»; «ахейцы» двинулись в соседние области. Распространение греков на острова Эгейского моря и малоазийское побережье становится более интенсивным. Падение примитивно-рабовладельческих «ахейских» государств сопровождается оживлением родового уклада и общинных порядков.[1] Общественные отношения становятся значительно примитивнее, и наступает так называемый «темный период» греческой истории, тянущийся до VIII—VII вв. до н. э.,— пора децентрализации мелких самостоятельных общин, ослабления внешних торговых сношений. Несмотря на известный технический прогресс (переход от бронзы к железу), наблюдается понижение общего уровня материальной культуры: крепости и сокровища «микенского» времени становятся уже преданием. Письменность, по-видимому, была забыта.

Только с VIII в. начинается новый рост, на этот раз уже приведший к созданию греческого рабовладельческого общества. В этот «темный» период, непосредственно предшествующий древнейшим литературным памятникам, окончательно формируются греческие племена исторического времени, образуются исторические диалекты греческого языка.

Греческий миф изображает соотношение между основными группами племен и диалектов в виде «родословной». У Эллина было три сына, Дор, Эол и Ксуф, сыном которого был Ион; соответственно различались племена и диалекты — дорийские, эолийские и ионийские. Эта классификация отвечала положению дел на малоазийском побережье, где с севера расположились эолийцы, в центре ионяне, а небольшая полоса на юге была занята дорянами. В европейской Греции картина была сложнее. Дорийские диалекты представляли собою лишь ответвление более широкой группы западногреческих диалектов, к которым относятся также говоры Фессалии, Беотии и ряда других областей; к эолийским диалектам тесно примыкают так называемые «ахейские» (в Аркадии, на Кипре). Изучая соотношения между этими диалектами, языкознание раскрывает до известной степени сложную историю расселений и передвижений греческих племен в доисторическое время. Не все греческие племена, однако, принимали равномерное участие в литературном развитии, и для истории литературы наибольшее значение имеют те три группы диалектов, на которые указал уже греческий миф.

Ахейско-эолийские племена занимали северную и частично среднюю Грецию, часть Пелопоннеса и ряд северных островов Эгейского моря; большая часть островов и Аттика в средней Греции были населены ионийскими племенами; доряне укреплялись на востоке и юге Пелопоннеса, оставив, однако, значительные следы в северной и средней Греции, где обитали и другие, родственные им «западногреческие» племена. К VIII в. большинство этих племен находилось уже на последнем этапе развития родового общества, в конце «высшей ступени варварства» и на рубеже эпохи «цивилизации» (по терминологии Моргана, принятой Энгельсом в «Происхождении семьи»), а в культурном отношении они до некоторой степени являлись преемниками крито-микенской эпохи, и это нашло отражение как в греческой мифологии, так и в греческом искусстве.

Характер словесного творчества, свойственного более ранним ступеням развития доклассового общества, хорошо известен по этнографическим наблюдениям над первобытными народами и по пережиткам этого творчества в фольклоре цивилизованных народов. От греческого фольклора сохранилось очень немного текстов, и притом в сравнительно поздних записях; однако и этот незначительный материал показывает, что в основе греческой литературы лежат те же виды устной словесности, какие обычно существуют в родовом обществе: мифы и сказки, заклинания, песни, пословицы, загадки и т. д. Этнографические данные были мастерски использованы Марксом и Энгельсом для освещения ранних периодов античной истории. «Сквозь греческий род,— писал Маркс,— явственно проглядывает дикарь (например, ирокез)».1 Не меньшую роль играют эти данные и при изучении античной литературы, помогая обнаружению в ней следов более ранних этапов словесного творчества.

Первобытная поэзия — поэзия коллектива, из которого личность еще не выделилась; основным содержанием ее служат поэтому чувства и представления коллектива, а не отдельной личности. Другая характерная черта первобытного творчества заключается в том, что представления коллектива о природе и обществе получают воплощение в мифологических образах. Мифологическим материалом сказаний о богах и героях пронизаны почти все виды греческого фольклора: мифология, по словам Маркса, «составляла не только арсенал греческого искусства, но и его почву».[2] [3]

Возникновение мифологических представлений относится к очень ранней ступени развития человеческого общества. Зависимость человека этого времени от непонятных для него природных и общественных сил, его бессилие перед ними находили свое выражение в фантастических, мифологических представлениях о природе и о способах воздействия на нее. Мифы имеются у самых отсталых народов, и там они в огромном большинстве случаев представляют собою рассказы о происхождении тех или иных предметов, явлений природы, обычаев, установлений, наличие которых играет значительную роль в общественной жизни. Первобытный охотник особенно заинтересован в животных, и каждое племя имеет много рассказов о том, как и откуда пришли разные виды животных и как они получили свойственные им черты внешности. Рассказ строится по аналогии человеческих переживаний. Для австралийцев красные пятна на перьях черного какаду и ястреба происходят от сильных ожогов, дыхательное отверстие кита от удара копьем, который он некогда, еще будучи человеком, получил в затылок. Аналогичные рассказы имеются и о возникновении скал, озер, рек; извивы реки при этом связываются с движением какой-либо рыбы или змеи. Всюду распространены сказания о происхождении огня, причем огонь обычно оказывается где-либо спрятанным и затем похищенным для людей. Предметом мифа являются и небесные светила, солнце, луна, созвездия; миф повествует об их приходе на небо и о том, как создавалась их форма, направление движения, фазы и т. д. Значительную рать во всех этих рассказах играют животные и мотивы превращения. Вместе с тем каждое племя, каждая группа имеют мифы о своем возникновении, определяющие их взаимоотношения с соседними племенами и группами. В мифах отражен весь исторический опыт племени, и фантастика сливается с начатками реального знания. Миф никогда не рассматривается как вымысел, и первобытные народы строго отличают выдумки, служащие лишь для развлечения, или рассказы о подлинных событиях в родном племени и у чужих народов от мифов, которые также мыслятся как подлинная история, но история особо ценная, устанавливающая образцы и нормы общественного поведения и трудовой деятельности. Мифологический рассказ о возникновении тех или иных предметов и отношений как бы «закрепляет» природные и общественные условия труда — как существующие, так и желательные,— действительность и мечту.

Совершенно несостоятельным является идеалистическое истолкование мифологии, основанное на представлении, будто первобытное сознание не отражает объективной действительности. Так, французский социолог Леви-Брюль создал теорию о «дологическом мышлении» «дикарей», из которого он выводит происхождение мифов. Эта очень удобная для колонизаторов теория насаждалась у нас Н. Я. Марром и его учениками. Между тем, первобытное общество создает не только фантастические мифы, но и вполне рациональные орудия, создать которые невозможно без «логического» мышления, хотя бы в его самых элементарных формах. Особенности мировоззрения первобытных людей коренятся не в отсутствии у этих людей логического мышления, а в недостаточном развитии абстракции, в недостаточном осознании свойств предметов, обусловленном низким уровнем развития производительных сил, недостаточным умением активно изменять природу.

Мифотворчество не является простой игрой фантазии; это — ступень в процессе освоения мира, через которую прошли все народы; «... низкое экономическое развитие предысторического периода имело в качестве своего дополнения, а порой даже в качестве условия и даже в качестве причины, ложные представления о природе».1 Познавательный корень этой фантазии получает разъяснение у Ленина: «Раздвоение познания человека и возможность идеализма (= религии) даны уже впервой элементарной абстракции «дом» вообще и отдельные домы. Подход ума (человека) в отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (в последнем счете — бога). Ибо и в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее («стол» вообще) есть известный кусочек ф а н т а з и и».[4] [5] [6]

? Низкий уровень производительных сил, недостаточное господство над природой открывают в первобытном обществе широкий простор для фантастических представлений о действительности, а впоследствии, с развитием социального неравенства и с образованием классов, фантастические религиозные представления закрепляются в интересах господствующих слоев.

Одной из важнейших предпосылок мифообразования является приписывание человеческих свойств предметам окружающей среды. Все живое, а также движущееся и, таким образом, кажущееся живым — звери, растения, море, небесные светила и т. п.,— мыслится как личные силы, совершающие те или иные действия по тем же мотивам, что и люди. Причину всякой вещи усматривают в том, что кто-либо ее однажды сделал или нашел. Другая, не менее важная предпосылка мифообразования связана с неумением отличать существенные признаки и отношения вещей от несущественных: так, имя предмета представляется его неотъемлемой частью. Первобытный человек считает возможным «магически» воздействовать на вещь, совершая какие-либо действия над частью вещи, над ее именем, изображением или сходным предметом; он допускает, что часть вещи или сходный предмет, рассказ о вещи, ее изображение или плясовое воспроизведение могут «заместить» самую вещь. «Всякая мифология преодолевает, подчиняет и формирует силы природы в воображении и при помощи воображения».[7]

Приведем несколько примеров. Так, одним из наиболее верных средств достигнуть успеха в каком-либо действии служит, по первобытным представлениям, волшебство (магия), состоящее в том, чтобы предварительно разыграть это действие с . желательным результатом. Охотничьи коллективы перед отправлением на охоту, рыбную ловлю, войну и т. д. воспроизводят в подражательной пляске те моменты, которые считаются необходимыми для успешного завершения предпринятого дела. Земледельческие племена создают сложную систему обрядов, чтобы обеспечить урожай. Материалом для игрового воспроизведения служат при этом и мифологические представления, связанные с изображаемым процессом: при наступлении теплого времени разыгрывают с целью его «закрепления» борьбу лета и зимы, оканчивающуюся, разумеется, победой лета, и «умерщвляют» зиму, т. е. топят или сжигают чучело, изображающее зиму. Обрядовая игра воспроизводит в этом случае природный процесс, смену времен года, но воспроизводит его в мифологическом осмыслении как борьбу двух враждебных сил, представляющихся самостоятельными существами. Переход из одного состояния в другое часто представляется в образах «смерти» и нового «рождения» (или «воскресения»). Сюда относятся, например, широко распространенные в первобытном обществе обряды «посвящения юношей». Общество делится на группы по признакам пола и возраста, и переход из «возрастного класса» юношей в «класс» взрослых обычно состоит в церемонии, при которой юноша «умирает», а затем «возрождается» как взрослый (церемония этого типа сохранилась и в христианском обряде пострижения в монахи). Смерть и воскресение бога плодородия играют огромную роль в религии многих древних средиземноморских народов — египтян, вавилонян, греков. Место «смерти» и «воскресения» могут занимать другие образы: «исчезновение» и «появление», «похищение» и «нахождение». Так, в греческом мифе бог подземного царства «похищает» Кору (Персе- фону), дочь Деметры, богини земледелия; однако Кора проводит под землей только треть года, холодное время; весной она «является» на землю, и вместе с ней появляется первая- весенняя растительность. Не менее важным моментом в аграрной обрядности является «оплодотворение»: в Афинах ежегодно разыгрывается священный «брак» бога Диониса с женой архонта-царя, религиозного главы юрода.

На ярко выраженные в древних мифах моменты активного отношения к миру обращал; внимание А. М. Горький: «Чем древнее сказка и миф, тем с большей силой звучит в нем победное торжество людей над силами природы».1

Как одна из важнейших форм идеологического творчества в доклассовом обществе, мифология является той почвой, на которой впоследствии вырастают и науки и искусства. Эти фермы идеологии еще не дифференцированы, они сливаются в мифе, который представляет собой фантастическое осмысление природы и общественных отношений и, вместе с тем, их бессознательную художественную обработку в народной фантазии,[8] [9] бессознательную именно в том отношении, что художественный момент еще не выделен и не осознан. По мере того, как, с успехами познавательной деятельности, миф теряет свое «священное» значение, высвобождаются и заключенные в нем элементы научной мысли и художественного творчества.[10] Мифология становится достоянием искусства, входит в фонд языковых метафор («Геркулес», «Прокрустово ложе» и т. п.). Отражая опыт и чаяния народов, мифы нередко содержат обобщения существенных отношений человека к природе и обществу и сохраняют свое значение независимо от той, уже безвозвратно ушедшей в прошлое, мировоззренческой системы, которая некогда их создала. И. В. Сталин в заключительном слове на Пленуме ЦК ВКП(б) в марте 1937 г., говоря о неразрывной связи большевистской партии с народом, привел греческий миф о гиганте Антее, сыне Земли, который побеждал своих противников, благодаря тому, что каждое прикосновение к Земле, его матери, давало ему новые силы.[11]

Богато разработанная мифологическая система является одной из важнейших составных частей того наследия, которое греческая литература получила от предшествующих ступеней культурного развития, и мифотворчество прошло много этапов, прежде чем отлилось в формы, известные нам из греческой мифологии. В ней обнаружено большое количество напластований, отлагавшихся в разные эпохи, и «минувшая действительность находит свое отражение в фантастических творениях мифологии».[12] [13] Греческие мифы содержат многочисленные отзвуки группового брака, матриархата, но вместе с тем отражают и исторические судьбы греческих племен в более поздние времена; они повествуют о происхождении явлений природы и предметов материальной культуры, общественных установлений, религиозных обрядов, о происхождении мира (космогония) и о происхождении богов (теогония). В мифологических сказаниях греков находят отражение и те представления о природе, о которых упоминалось выше в связи с различными формами обрядовой игры. Борьба доброй и злой силы, смерть и воскресение, нисхождение в царство мертвых и благополучное возвращение оттуда, похищение и возврат похищенного — все это встречается и в греческих мифах.

«Микенская» эпоха сыграла решающую роль в оформлении греческой мифологии. Действие важнейших греческих мифов приурочено к тем местам, которые являлись центрами «микенской» культуры, и чем значительнее была роль местности в «микенскую» эпоху, тем больше мифов вокруг этой местности сосредоточено, хотя в позднейшее время многие из этих местностей уже потеряли всякое значение. Очень возможно даже, что среди греческих героев имеются реальные исторические лица (в недавно разобранных документах хеттов прочитаны имена вождей народа «аххиява», т. е. ахейцев, похожие на имена, известные из греческих мифов, однако чтение и толкование этих имен нельзя еще считать вполне достоверными).

«Микенская» эпоха является исторической базой основного ядра греческих героических сказаний, и сказания эти заключают в себе много элементов мифологизированной истории,— таков бесспорный вывод, вытекающий из сопоставления исторических данных о Греции II тысячелетия с позднейшими греческими мифами; и здесь «минувшая действительность» оказывается отраженной в «фантастических творениях мифологии». Мифологические сюжеты, сами по себе зачастую восходящие к гораздо более глубокой древности, оформлены в греческом предании на материале истории «микенского» времени. О более древней культуре Крита греческая мифология тоже сохранила воспоминание, но уже гораздо более смутное. Блестящие результаты раскопок Шлимана и других археологов, отправлявшихся в своей работе от греческих преданий, объясняются тем, что в этих преданиях запечатлена общая картина соотношений между греческими племенами во второй половине II тысячелетия, а также многие детали культуры и быта этого времени.

Отсюда можно сделать вывод, имеющий большое значение для истории греческой литературы. Если гомеровские поэмы, отделенные от «микенской» эпохи рядом столетий, все же воспроизводят многочисленные черты этой эпохи, то, при отсутствии письменных источников, это может быть объяснено только прочностью эпической традиции и непрерывностью устного творчества от «микенского» периода до времени оформления гомеровских поэм. Истоки греческого эпоса должны быть возведены во всяком случае к «микенской» эпохе, а может быть и к более ранним временам.

Как показывают наблюдения над словесным творчеством первобытных народов, такие повествования облекаются как в стихотворную, так и в прозаическую форму. Нередко они многими своими чертами напоминают современную фольклорную сказку. От греческой народной сказки образцов не сохранилось: в развитом античном обществе образованные слои с презрением относились к «старушечьим рассказам» для детей или на женской половине дома, и сказок не собирали. До нас дошла только одна литературная обработка античной сказки, полностью сохраняющая ее стилистические формы, но она относится уже к позднему времени: это — сказка об «Амуре и Психее» в романе римского писателя II в. н. э. Апулея «Метаморфозы» (стр. 466). Имеется, однако, целый ряд косвенных данных о греческой сказке, и материал «сказочного» типа использован во многих памятниках античной литературы («Одиссея», комедии). Среди мифов о греческих «героях» встречаются сюжеты, очень близкие к сказке. Таков, например, миф о Персее. Царь Аргоса Акрисий получил предсказание оракула, что он будет убит внуком, который родится от его дочери. Устрашенный оракулом, он запер свою дочь Данаю в подземный медный чертог. К Данае проник, однако, бог Зевс, превратившийся для этого в золотой дождь, и Даная родила от Зевса сына Персея. Тогда Акрисий замкнул Данаю с ее ребенком в ящик и бросил в море. Яшик прибило волнами к о. Серифу, где его подобрали и выпустили заключенных в нем на волю. Когда Персей вырос, он получил поручение от царя острова добыть голову Медузы, одной из трех чудовищных Горгон, вид которой превращал в камень всякого, кто бы на нее ни посмотрел. У Горгон были головы, покрытые чешуей драконов, зубы величиной со свинью, медные руки и золотые крылья. С помощью богов Гермеса и Афины Персей прибыл к сестрам Горгон, трем Форкидам, старухам от рождения, которые имели втроем один глаз и один зуб и попеременно ими пользовались. Завладев глазом и зубом Форкид, Персей заставил их показать ему дорогу к нимфам, которые снабдили его крылатыми сандалиями, шапкой-невидимкой и волшебной сумкой. С помощью этих чудесных предметов, а также стального серпа, подаренного Гермесом, Персей выполнил поручение. На сандалиях он полетел за океан к Горгонам, обезглавил спящую Медузу серпом, глядя не прямо на нее, а на ее отражение в медном щите, спрятал ее голову в сумку и, благодаря шапке-невидимке, спасся от преследования других Горгон. На обратном пути он освободил эфиопскую царевну Андромеду, отданную во власть морского чудовища, и взял ее себе в жены. Затем вернулся с матерью и женой в Аргос; испуганный Акрисий поспешил покинуть свое царство, но Персей впоследствии нечаянно убил его во время гимнастических состязаний.

Однако то богатство «сказочными» элементами, какое мы встречаем в мифе о Персее, является для греческой мифологии уже в значительной мере пройденным этапом. В эпоху, непосредственно предшествующую древнейшим литературным памятникам, в греческой мифологии наблюдается стремление устранять или, по крайней мере, смягчать грубочудесные элементы преданий. Персонажи греческого мифа почти полностью очеловечены. В мифологических системах многих народов значительную роль играют животные; это имеет место, например, в мифологии египтян или германцев, не говоря уже о более первобытных народах. Греки тоже прошли через эту стадию, но от нее остались лишь незначительные пережитки. Для греков характерны две основные категории мифологических образов: «бессмертные» боги, которым приписывается человеческий облик и человеческие добродетели и пороки, и затем смертные люди, «герои», которые мыслятся как старинные родоплеменные вожди, предки исторически существующих родовых объединений, основатели городов и т. д. Греческое мифотворчество рассматриваемого времени развивается главным образом в форме сказаний о героях; богам отведена центральная роль лишь в некоторых специальных видах мифов — в космогониях, в культовых легендах. Другая особенность греческой мифологии состоит в том, что мифы в очень малой мере отягощены метафизическим мудрствованием, которое имеет место во многих восточных системах, оформлявшихся в классовом обществе при идеологическом господстве замкнутой касты жрецов. «Египетская мифология,— замечает Маркс в уже цитированном месте из введения «К критике политической экономии»,— никогда не могла бы быть почвой или материнским лоном греческого искусства». «Почвой греческого искусства» была мифология в ее наиболее очеловеченном виде, однако и более примитивные формы мифологических представлений не умирали, облекаясь в фольклорные жанры сказки или басни.

Из жанров греческого фольклора нам лучше всего известна песня в ее различных видах.

В древнейшей греческой поэзии стиховое слово выступает не самостоятельно, а в сочетании с пением и с ритмическими телодвижениями. Ритм трудовых операций сопровождается музыкальным словом, песней в такт производственному процессу. Рабочая песенка трудового коллектива, занятого в порядке простой кооперации выполнением одного и того же трудового действия, представляет собой один из наиболее простых видов песенного творчества. Античные источники сообщают о песнях, исполнявшихся при жатве, выжимании винограда, размалывании зерна, печении хлеба, при пряже и тканье, черпании воды, гребле. Дошедшие до нас тексты относятся уже к сравнительно позднему времени. В комедии Аристофана «Мир» приводится (вероятно, в литературной обработке) песня грузчиков, которые должны вытащить на канате из глубокой ямы богиню мира; она содержит призывы к одновременному напряжению сил и сопровождается междометием «эйя», в виде припева. «О эйя, эйя, эйя, вот! О эйя, эйя, эйя. все!» (ср. бурлацкое «ухнем»). Сохранился и подлинный образец рабочей песенки, песня мукомолок, сложенная в начале VI в. на о. Лесбосе: «Мели, мельница, мели. Ведь и Питтак молол, властвуя в великой Митилене».

Это «мели, мельница, мели» поется в Греции и поныне, но в современном греческом фольклоре о «Питтаке» уже не упоминается, и вместо него введен более новый социальный материал.

О характере древнегреческой воинской («маршевой») песни дает представление спартанская песня, приписываемая Тиртею (стр. 78):

Вперед, о сыны отцов, граждан Мужами прославленной Спарты!

Щит левой рукой выставляйте.

Копьем потрясайте отважно И жизни своей не щадите:

Ведь то не в обычаях Спарты.

Имеются также сообщения о песнях любовных, детских и т. д.

Песня сопровождает и ту обрядовую игру, которая совершается перед каждым важным актом в жизни первобытного коллектива. Значение песни при этом то же, что и пляски: и то и другое рассматривается как средство воздействия на природу, как помощь тому процессу, ради которого совершается обряд. Поскольку в обряде принимает участие община в составе своих различных групп, обрядовая песня, как и трудовая, исполняется коллективно, хором. Хор по своему составу отражает при этом половозрастное расслоение первобытного общества; так, греческий обрядовый хор состоит обычно из лиц одного пола и одинакового возрастного деления; хоры девушек, женщин, мальчиков, мужей, старцев и т. п. участвуют в обрядах, раздельно или совместно, но как самостоятельные хоровые единицы, иногда вступающие меж собою в «состязание» (по-гречески — «агон»).

На спартанских праздниках плясали три хора. Хор старцев начинал:

Мы были молодцами прежде сильными.

Хор мужчин средних лет продолжал:

А мы теперь: кто хочет, пусть попробует.

Хор мальчиков отвечал:

А мы гораздо крепче станем в будущем.

Некоторые из сохранившихся образцов обрядовых песен связаны с земледельческим календарем. На о. Родосе дети ходили из дома в дом, возвещая прилет ласточки, которая «приносит хорошее время года и хороший год», и просили «открыть дверь ласточке» и подать что-либо — сластей, вина, сыру. В других местах после жатвы дети носили «иресионы», обвитые шерстью масличные или лавровые ветки, на которых висели различные плоды; вешая эти ветки у дверей дома, детский хор сулил хозяевам обилие запасов и всяческое благополучие и просил что-либо подать. Характер весенних поисков первых цветов имеет, по-видимому, пляска, исполнявшаяся, вероятно, двумя хорами:

Где же розы, где же фиалки, где красавица петрушка?

Вот где розы, вот где фиалки, вот где красавица петрушка.

Разгульный характер имели весенние празднества плодородия. Изображая победу светлых сил жизни над темными силами смерти, земледельцы рассчитывали на богатый урожай, на плодородие скота. На праздниках этого типа за трауром, постом, воздержанием следовало воспроизведение животворящих сил в форме разгула, обжорства, половой разнузданности. Смех, перебранка, сквернословие представлялись средствами, магически обеспечивающими победу жизни, и обычные в течение года правила приличия снимались на время этих праздников. Там звучали насмешливые и позорящие песни, «ямбы», направленные против отдельных лиц или целых групп (ср. стр. 77). Эти песни могли быть средством обличения, общественного порицания; впоследствии, в эпоху классового расслоения, обрядовая вольность позорящей песни стала одним из орудий классовой борьбы и политической агитации (афинская политическая комедия V в.).

На свадьбе раздавались песни, сопровождавшиеся возгласом «о Гименей» (брачное божество). Свадебная процессия описывается в «Илиаде»:

Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,

Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают;

Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются

Лир и свирелей веселые звуки.

€Илиада», кн. 18, ст. 492495.

Из свадебной обрядовой песни впоследствии развился особый жанр греческой лирики (а позже и ораторской свадебной речи), гименей или эпиталамий, сохранивший ряд фольклорных мотивов, вроде прощания с девичеством или величания жениха и невесты. Таков, например, отрывок из эпиталамия поэтессы Сапфо (около 600 г.).

Эй, потолок поднимайте,—

о, Гименей!

Выше, плотники, выше!

о, Гименей!

Входит жених, подобный Арею,

Выше самых высоких мужей.

Или:

— Невинность моя, невинность моя,

куда от меня ты уходишь?

— «Теперь никогда, теперь никогда

к тебе не вернусь обратно».

Другим видом обрядовой песни является плач (threnos), причитание над умершим. В «Илиаде» изображается картина плача, при котором запевалами являются специалисты-певцы, а в ответ им плачут хором женщины:

.. .На пышно устроенном ложе Тело они положили; певцов, начинателей плача.

Подле него поместили, которые с голосом мрачным Песни плачевные пели; а жены им вторили стоном.

€Илиада>, кн. 24, ст. 719722.

После этого выступают с причитаниями вдова, мать и невестка умершего. В той же «Илиаде» мы находим еще одну стилизацию причитания вдовы: она плачет о своей несчастной доле, о горестях, ожидающих сироту-сына.

Труд беспрерывный его, бесконечное горе в грядущем

Ждут беспокровного: чуждый захватит сиротские нивы.

С днем сиротства сирота и товарищей детства теряет;

Бродит один, с головою пониклой, с заплаканным взором.

Илиада», кн. 22. ст. 488491.

В контексте «Илиады» этот плач казался позднейшей античной критике неуместным, так как сирота, о котором идет речь, царский внук. Эта мнимая неуместность объясняется тем, что «Илиада» еще близка к народной поэзии и сохранила мотивы традиционного обрядового причитания. «Плач» был по преимуществу женским делом: существовали даже профессиональные «плакальщицы», приглашавшиеся на похорон^ ный обряд за плату.

Не обходился без песни и п и р, совместная трапеза мужчин. На ранних ступенях греческого общества пир также имел обрядовый характер, и пирующие обычно были связаны между собой участием в каком- либо родовом или возрастном объединении. Тематика и способ исполнения застольных песен были разнообразны. Песни бывали любовные, шутливые, сатирические, но также и серьезного содержания — сентенции или эпические песни на мифологические и исторические темы. В Афинах V в. до н. э. мы встречаемся с обычаем поочередного исполнения и даже импровизирования песен участниками пира, которые передавали при этом друг другу в определенном «кривом» порядке миртовую ветку (песня так и называлась «сколий», т. е. «кривое»). В «Одиссее», где изображаются пиры родовой знати, необходимой принадлежностью пира являются исполняемые а э д о м, т. е. певцом-профессионалом, песни о деяниях мужей и богов. Такие эпические песни уже не были прикреплены к определенному обряду: герой «Илиады» Ахилл в бездействии сам себя «услаждает лирою звонкой», воспевая «славу мужей».

Эпическая песня с мифологическим содержанием, повествование о богах и героях представляет собою наиболее разработанный вид греческой фольклорной песни долитературного периода. В репертуаре аэда эпические песни занимали главное место; они исполнялись и на пирах знати и перед собранием народа, как принадлежность праздничного обряда и как развлечение в свободное время. Их развитием было подготовлено появление больших поэм. Не следует, однако, думать, что песня была единственной эпической формой греческого фольклора. Рядом с ней- вполне мыслимы прозаические формы (стр. 27), родовые и культовые сказания, сказки, басни и т. д.

К долитературному периоду относится, наконец, возникновение различных видов культовой песни, гимнов, молитв и т. п. Эти песни получали в древности разные наименования, в зависимости от того, к какому божеству они были обращены (например, пеан и ном в культе

Аполлона, дифирамб в культе Диониса), от состава хора (например, парфений — песня хора девушек), способа исполнения (процессия, пляска и т. п.), но общим термином для всех культовых песен было слово «гимн». Греческий гимн представляет собой обычно молитву, обращенную к тому или иному богу, но в своей структуре сохраняет пережитки более ранней ступени развития религии, когда человек стремился связать волшебной силой ритмического слова того демона, помощь которого казалась нужной, заставить демона исполнить человеческую волю. Типическим образцом может служить молитва жреца Хриса к богу Аполлону в «Илиаде»:

Бог сребролукий, внемли мне: о ты, что, хранящий, обходишь Хризу, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе,—

Сминфей! Если когда я храм твой священный украсил.

Если когда пред тобой возжигал я тучные бедра Коз и тельцов,—услышь и исполни одно мне желанье:

Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими.

€ Илиада», кн. I, ст. 3742.

В этой короткой молитве соблюдены все правила античного обращения к божеству. Бог назван по имени (Сминфей — одно из ритуальных прозвищ Аполлона), вместе с эпитетом «сребролукий»,—после чего он обязан явиться на зов. Указывается его мощь,— это делается для того, чтобы бог не мог отговориться, будто он не в силах исполнить просьбу молящего. Затем упоминается о почестях, которые были оказаны богу и наложили на него обязательство отплатить услугой за услугу, и излагается содержание просьбы. Такая структура гимна будет много раз встречаться в античной литературе. Особенно много возможностей для художественной разработки дает мотив описания мощи божества, так как в связи с этим могут рассказываться мифы о различных его «деяниях».

Особую группу составляют различные виды дидактического фольклора. Уже первобытное общество закрепляет и сохраняет свой опыт не только в форме мифа, но и в виде различных правил народной мудрости, в которых содержатся как наставления, так и наблюдения над людьми и над природой. Сюда относятся заповеди, афоризмы, пословицы, правила народного календаря и т. п. В патриархальных обществах, где придается большое значение знатности рода, предкам, очень распространены «родословные» («генеалогии»), нередко заучиваемые в стихотворной форме; стихотворную форму принимают и различные перечни («каталоги»), в особенности перечни богов и героев. У греков мы находим все эти виды дидактики уже в литературной форме в таком древнем памятнике, как поэмы Гесиода (стр. 61); в сопоставлении с данными этнографии это позволяет сделать вывод об их долитературном происхождении. Ц значительном количестве образцов сохранилась только пословица (paroimia); пословицы как выражение «древней» мудрости, вызывали интерес и в образованных кругах античного общества и дошли до нас в ряде позднеантичных и византийских сборников. В качестве примера можно привести такие известные пословицы, как «начало половина целого», «одна ласточка не делает весны», «рука руку моет». Для греческого дидактического фольклора характерно преобладание малых форм; к числу этих последних относятся также загадки, заклинания и т. п.

Таков уровень устной словесности, достигнутый греками «до Гомера».

С VIII в. в греческой общественной и культурной жизни наступает поворот, связанный с возникновением рабовладельческих полисов. Гречсские общины развивают более активную торговлю, вступают в более оживленные отношения с Востоком.В искусстве характерный для «темного» периода схематический «геометрический» стиль уступает место стремлению к более реалистическому отображению действительности, вызывающей интерес в самых различных своих проявлениях. Сперва распространяющийся т. н. «восточный» стиль вскоре сменяется самостоятельным стилем греческого «архаического» искусства.

Передовой областью Греции в VIII—VII вв. была Малая Азия, в первую очередь Иония. Здесь впервые расцвели новые хозяйственные формы, порожденные становлением рабовладельческого общества. Здесь наиболее интенсивно протекал процесс образования полисов как специфической формы античного государства. Здесь греки вступали в непосредственное соприкосновение с более древними классовыми культурами рабовладельческого Востока. С Ионией VI в. связано зарождение греческой науки и философии, но еще до этого времени она сделалась тем культурным центром, в котором впервые оформилась греческая литература.

  • [1] Эти социально-исторические соотношения окончательно выяснились только в последнее время в результате недавних открытий. Однако Энгельс еще в «Анти-Дюринге» восстановил их общие очертания, исходя из данных гомеровских поэм: «Греция еще в героические времена вступает в историю уже разделенная наклассы, самим своим существованием свидетельствующие о долгой предварительнойистории, оставшейся неизвестною, но и в ней значительнейшая часть земли обрабатывалась самостоятельными крестьянами; более крупные владения благородных родови начальников племен составляли исключения и затем скоро исчезли». (Ф р. Эн г е л ь с.Анти-Дюринг, Соч., т. XIV, 1931, стр. 179). Благодаря археологическим находкам идешифровке «микенского» греческого письма, «долгая предварительная история», о которой говорит Энгельс, стала отчасти известна.
  • [2] Фр. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности н государства.Соч., т. XVI, I, 1937, стр. 80.
  • [3] К. Маркс. К критике политической экономии. Соч., т. XII, I, 1935, стр. 203.
  • [4] Ф р. Энгельс. Письмо к К. Шмидту от 27 октября 1890 г. Соч., т. XXVIII,
  • [5] 1940, стр. 260.
  • [6] В. И. Ленин. Философские тетради. 1947, стр. 308.
  • [7] К. Маркс. К критике политической экономии. Соч., т. XII, I, 1935, стр. 20?;
  • [8] А. М. Горький. По поводу плана хрестоматии. «Правда», 18 июня 1939 г.,Hi 167.
  • [9] * См снова Маркса, приведенные на стр. 9.
  • [10] «Помимо интересов и целей литературы,— а также и всех иных искусств,—миф и сказка говорят нам о праве и полезности преувеличивать созданное реальноев целях достижения идеального, желаемого, а также говорят о положительном и актуальном значении гипотезы в науке и в литературном творчестве» (А. М. Горький.По поводу плана хрестоматии. «Правда». -18 июня 1939 г., № 167.)
  • [11] И. В. Сталин. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) в марте 1937г.
  • [12] Госполитиздат, 1938, стр. 35.
  • [13] Фр Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.Соч., т. XVI, I, 1937, стр. 82.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>