Полная версия

Главная arrow Литература arrow ВВЕДЕНИЕ В ЯЗЫКОЗНАНИЕ ЧАСТЬ 2

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Хрестоматия

Касевич В. Б. Буддизм. Картина мира. Язык. СПб., 1996. С. 179,210—211.

(Языковая картина мира)

<...> Существуют знания, закодированные оппозициями словаря и грамматики, это языковые знания, а их совокупность языковая картина мира. Наряду с этим можно говорить о знаниях энциклопедического характера, которые закодированы в совокупности текстов, отражающих все аспекты познания мира человеком, данным историко-культурным сообществом. В текстах, соответственно, отражена текстовая картина мира. Так называемая научная картина мира — частный случай текстовой.

<...> Есть все основания утверждать, что, как уже говорилось, семантическая система в целом и есть форма существования картины мира: какую другую реальность отражают семантические оппозиции в области грамматики и лексики данного языка, если не представления о мире — т.е. картину мира его носителей. Например, если нас интересует такой существенный компонент картины мира, как представления о пространстве и времени, то именно языковые факты будут основным материалом, который даёт нам ответ на соответствующий вопрос. <...>

Языковая картина мира консервативна, как консервативен и сам язык, текстовые же могут эволюционировать достаточно быстро. <...> Картина мира, закодированная средствами языковой системы, со временем может оказаться в той или иной степени пережиточной, реликтовой, лишь традиционно воспроизводящей былые оппозиции в силу естественной недоступности иного языкового инструментария; с помощью последнего создаются новые смыслы, для которых старые служат своего рода строительным материалом.

Иначе говоря, возникают расхождения между архаической семантической системой языка и той актуальной ментальной моделью, которая действительна для данного языкового коллектива и проявляется в порождаемых им текстах, а также в закономерностях его поведения. <...>

Шмелёв А. Д. Национальная специфика языковой картины мира // Булыгина Т. В., Шмелёв А. Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М., 1997. С. 491—494.

{«Мелкие» слова как выражение национального характера. Слово авось)

Это слово обычно переводится на западноевропейские языки при помощи слов со значением ‘может быть, возможно’. Однако авось значит вовсе не то же, что просто «возможно» или «может быть». Если возможно, может быть и подобные могут выражать гипотезы относительно прошлого, настоящего и будущего, то авось всегда проспективно, устремлено в будущее и выражает надежду на благоприятный исход дела. Впрочем, чаще всего авось используется как своего рода оправдание беспечности, когда речь идёт о надежде не столько на то, что случится некоторое благоприятное событие, сколько на то, что удастся избежать какого-то крайне нежелательного последствия. <...>

Типичные контекста для авось — это Авось обойдётся; Авось ничего; Авось рассосётся; Авось пронесёт.

Установка на авось призвана обосновать пассивность субъекта установки, его нежелание предпринять какие-либо решительные действия. <...>

Отсутствие [в других языках и культурах. — И.К.,Д.С. простого и идиоматичного средства выражения установки, безусловно, бывает связано с тем, что не входит в число культурно значимых стереотипов. Так, конечно, носитель английского языка может «действовать на авось», но важно, что язык в целом «не счёл нужным» иметь для обозначения этой установки специального модального слова.

Вежбицкая Анна. Язык. Культура. Познание. М., 1997. С. 77—79.

{Слово авось)

<...> среди русских частиц есть одна, о которой сами носители говорят, что она очень точно отражает ряд особенностей русской культуры и русского национального характера. Речь идёт о частице авось.

<...> То, что частица авось занимает важное место в русской культуре, и в частности, в русском способе мышления, отражается в её способности аккумулировать вокруг себя целую семью родственных слов и выражений. Так, имеется, например, наречное сочетание на авось, означающее ‘действовать в соответствии с отношением, выраженным в слове авось*, есть существительное авось, обозначающее то самое отношение, о котором идёт речь (так сказать йвось-отпошение); есть глагол авоськать со значением ‘иметь обыкновение говорить авось’ (ср. Даль 1955. С. 4); есть существительное авоська, обозначающее сетчатую сумку (которая могла бы, возможно, окажись она под рукой, пригодиться) и др. <...>

Об огромной роли, которую «шосъ-отношение» играет в русской культуре, говорит бесчисленное количество передаваемых из поколения в поколение народных пословиц и поговорок (часто даже рифмованных). Даль (1955) приводит (среди многих других) следующие примеры:

Авось, небось, да третий как-нибудь.

Держись за авось, пока не сорвалось.

Лвосьевы города не горожены, авоськины дети не рожены.

Кто авосиичает, тот и постничает.

Так что же всё-таки означает русское «авось»? По существу это отношение, трактующее жизнь как вещь непредсказуемую: «нет смысла строить какие-то планы и пытаться их осуществлять; невозможно рационально организовать свою жизнь, поскольку жизнь нами не контролируется; самое лучшее, что остаётся делать, это положиться на удачу».

<...> Таким образом, русская частица авось подводит краткий итог теме, пронизывающей насквозь русский язык и русскую культуру, — геме судьбы, неконтролируемости событий, существованию в непознаваемом и не контролируемом рациональным сознанием мире. Если у нас всё хорошо, то это лишь потому, что нам просто повезло, а вовсе не потому, что мы овладели какими-то знаниями или умениями и подчинили себе окружающий нас мир. Жизнь непредсказуема и неуправляема, и не нужно чересчур полагаться на силы разума, логики или на свои рациональные действия.

Вежбицкая Анна. Понимание культур через посредство ключевых слов // Вежбицкая Айна. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999. С. 278-282; 474-475.

(Ключевые слова культуры)

Хотя разработанность словаря, несомненно, представляет собою ключевой показатель специфических черт различных культур, он, конечно, не является единственным показателем. Родственный показатель, часто не учитываемый, состоит в частоте употребления. Например, если какое-то английское слово можно сопоставить по смыслу с некоторым русским словом, но при этом английское слово является распространённым, а русское используется редко (или наоборот), то данное отличие наводит на мысль об отличии в культурной значимости.

<...> Если мы обнаруживаем, что частотность, приводимая для английского слова homeland, равна 5 (как в К & F, так и в С et al.), тогда как частотность русского слова родина, переводимого в словарях как ‘homeland’, составляет 172, ситуация качественно иная. Пренебрегать различием такого порядка (приблизительно 1: 30) было бы ещё более глупо, нежели придавать большое значение различию в 20 или 50%. (Конечно, с небольшими числами даже большие различия в пропорциях могут стать чисто случайными.)

В случае слова homeland оказалось, что оба упомянутых здесь частотных словаря английского языка дают одну и ту же цифру, но во многих случаях приводимые в них цифры значительно различаются. Например, слово stupid ‘глупый’ появляется в корпусе С et al. девять раз, а в корпусе К & F — 25 раз; idiot ‘идиот’ один раз появляется в С et al. и четыре раза - в К & F, а слово fool ‘дурак’ 21 раз в С et al. и 42 раза — в К & F. Всеми этими различиями, очевидно, можно пренебречь как случайными. Однако, когда мы сравним английские показатели с русскими, вырисовывающуюся картину едва ли можно будет отвергнуть аналогичным образом:

Английский язык (К & F / С et al.)

Русский язык

fool 43/21

дурак

122

stupid 25/9

глупый

99

stupidly 2 / 0,4

ГЛУПО

у

34

idiot 4 / 1

идиот

29

Из этих цифр вырисовывается чёткое и ясное обобщение (относительно всего семейства слов), полностью согласующееся с общими положениями, выведенными независимым образом, на основе нсколичествснных данных: оно состоит в том, что русская культура поощряет «прямые», резкие, безоговорочные оценочные суждения, а англо-американская культура — нет. Это согласуется и с другими статистическими данными, такими как, например, данные касательно употребления гиперболических наречий абсолютно и совершенно и их английских аналогов (absolutely, utterly и perfectly):

Английский язык (К & F / С et al.) Русский язык absolutely 0/12 абсолютно 66

<...> Ещё один пример: использование слов terribly и awfully в английском языке и слов страшно и ужасно в русском:

Английский язык (К & F / С et al.) Русский язык terribly 18/9 ужасно 70

awfully 10/7 страшно 159

Если прибавить к этому, что в русском языке есть также гиперболическое существительное ужас с высокой частотностью 80 и полным отсутствием аналогов в английском языке, различие между этими двумя культурами в их отношении к «преувеличению» станет ещё более заметным.

<...> «Ключевые слова» — это слова, особенно важные и показательные для отдельно взятой культуры. Например, в своей книге «Семантика, культура и познание» (Semantics, culture and cognition, Wierzbicka 1992) я попыталась показать, что в русской культуре особенно важную роль играют русские слова судьба, душа и тоска и что представление, которое они дают об этой культуре, поистине неоценимо. <...>

Примечание авторов учебника: К & F (Kucera and Francis 1967) и С et al. (Caroll 1971) — корпуса американских английских текстов.

Сепир Э. Культура подлинная и мнимая // Э. Сепир. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993. С. 93—94; 471—472.

Фрагмент 1 ( О менталитете русских)

<...> Я упомяну только один, но, может быть, самый значимый аспект русской культуры, какой я её вижу: — склонность русского рассматривать людей не как представителей каких-либо типов, не как создания, извечно облачённые в одеяния той или иной цивилизации, по как абсолютные человеческие существа, существующие главным образом в себе и для себя и лишь во вторую очередь — во имя цивилизации. Для русской демократии создание демократических институтов является менее фундаментальной целью, нежели действительное освобождение личности как таковой. Единственная вещь, которую русский воспринимает всерьёз, — это изначальная, «корневая» человечность, неодолимое проявление человеческой сути, и в его мировидении эта изначальная человечность обнаруживает себя на каждом шагу. <...> В личностных отношениях мы можем заметить любопытную готовность русского пренебречь всеми институциональными перегородками, отделяющими одного человека от другого; слабой стороной этого свойства иногда оказывается вполне искренняя личная безответственность.

Фрагмент 2 (Отражение картины мира в грамматике)

<...> В китайском предложении «Человек убить утка» (все три слова по-китайски односложные), которое можно рассматривать как практически равнозначащие нашему предложению «Человек убивает утку», совершенно отсутствует для китайского сознания то ощущение чего-то детского, неполного и неоформленного, которое испытываем мы от буквального перевода. <...> Но всё эго вовсе не вредит содержанию сообщения, ибо ведь и в английском предложении мы оставляем без выражения многое такое, что либо понимается как само собою разумеющееся, либо уже было развернуто или будет развернуто в течение разговора. Так, например, ничего не было сказано ни по-английски, ни по-немецки, ни на языке яна [один из языков индейцев Америки. — Авторы], ни по-китайски о пространственных отношениях человека и утки, говорящего и слушающего. Видны ли говорящему и человек, и утка, о которых идёт речь, или же один из них ему не виден, и находятся ли оба они вообще в возможном поле зрения говорящего, слушающего или в какой-то неопределённой точке, про которую только указывается, что она «не здесь». Иными словами: убивает ли человек (невидимый нам, но стоящий за дверью, неподалеку от меня, причём ты сидишь вон там, от меня далеко) утёнка (принадлежащего тебе)? или же убивает человек (который живёт по соседству с тобой и которого сейчас вон там мы видим) утёнка (принадлежащего ему)? Выражением подобных «указательных» категорий, которое в применении к нашему примеру мы попытались, несколько неуклюже, перефразировать средствами нашего языка, совершенно чуждо нашему мышлению, но оно представляется вполне естественным, даже неизбежным для индейцев квакиутль. <...>

Маймакова А. Д. Безэквивалентная лексика русского и казахского языков // Центр образования и развития «Прогресс», Нукус, Республика Каракал - пакстан (Узбекистан) (URL: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script ; Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script ).

<...> безэквивалентная лексика выявляется только при сопоставлении конкретных культур и языков. То, что в одном языке является безэквивалент- ным по отношению к другому (сопоставляемому) языку, может существовать в каком-нибудь третьем языке. Ср. русские слова каравай, кутья, крестник, пасха безэквиваленгны по отношению к казахскому языку, но не по отношению к украинскому языку.

<...> Безэквивалентная лексика представляет собой сложный, комплексный разряд лексики, включающий разнообразные группы слов (что обусловлено многочисленностью сфер реальной действительности, в которых находит отражение специфика национальной культуры). Они суть следующие:

1) слова, которые обозначают национально-культурные реалии определённых пародов, так называемые слова-реалии. Согласно тематической (предметной) классификации здесь выделяются понятия: а) географические (рус. тайга, болото, суховей, антоновка, лён; каз. кыр, такыр, сексеуЫ, кок-сагыз, жиде, сайгак, каракурт)', б) этнографические (рус. кокошник, изба, окрошка, ботвинья, крестины, гусли,рубль, сажень', каз. саукеле «головной убор невесты», кшзуй «юрта», курт «сушёный творог в виде шариков, приготовленный из овечьего молока», сушншг «подарок за сообщение радостной вести», домбыра [= народный музыкальный инструмент, домбра], тенге [= денежная единица],

суйем «расстояние между большим и указательным пальцами»); в) общественно-политические (рус. край, деревня, село, династия, боярин, губернатор, Эг/лш, патриарх, каз. ауыл, жуз «название трёх родоплеменных объединений казахов», аксакал «старейшина», бай «богатый скотовод; богач», акт «глава администрации», имам «высший чин духовенства у мусульман»);

  • 2) фразеологизмы и афоризмы (рус. заварить кашу, проще пареной репы, тёртый калач <...> тату уйд'т табагы салдырламайды «в дружной семье не слышно звона посуды», бай мактанса мактансын, сабасынын коры бар «пусть богатый хвастается, у него всегда есть в сабе закваска для кумыса»);
  • 3) слова из фольклора (рус. красна девица, добрый молодец, суженый (-ая), жар-птица, кудесник, Баба-Яга, Кощей Бессмертный, Зидей Горыныч, молочные реки, кисельные берега, в тридевятом царстве, в тридевятом государстве’, каз. батыр, айдахар «дракон», жалмауыз кемтр «Баба-Яга», албасты «злой дух, вредящий роженицам и младенцам», nepi «прекрасная крылатая женщина», Алдар Косе). <...>

Осмысление и представление безэквивалентной лексики как комплексного разряда лексики имеет большое методологическое значение для преподавания русского языка в национальной аудитории: оно не только более конкретно обрисовывает всё разнообразие этих единиц, но и позволяет существенно уточнить формы и методы их презентации в национальной аудитории.

Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Лингвострановедческая теория слова. М., 1980. С. 66-77.

(О степени эквивалентности лексики)

<...> Рассматривая понятийно-эквивалентные (переводимые) слова двух и более языков, мы уже говорили о том, что некоторые понятийные СД [семантические доли = семы. — И.К., Д.В.] имеют межъязыковой статус, т.е. с самого начала, в результате независимого развития совпадают в ряде языков и культур. <...>

Межъязыковые СД, с одной стороны, бывают общечеловеческими, например: солнце светит, греет, восходит и заходит, поднимается, опускается, скрывается за облаками, выходит из-за туч и т.д. для всех людей планеты Земля. С другой стороны, межъязыковые СД могут быть региональными, т.е. типичными для группы или в предельном случае для двух этнокультурных общностей. Например, СД незаходящее по отношению к тому же слову солнце типична только для языков народов, на территории проживания которых бывает полярная ночь и соответственно полярный день. Подобным же образом СД белая применительно к слову ночь невозможна, скажем, в языках стран экваториальной Африки.

<...> Наконец, некоторые социальные СД по своему генезису не являются ни общечеловеческими, ни региональными, и их нельзя считать межъязыковыми. Некоторые социальные СД складываются, формируются в границах определённой этнокультурной и национально-культурной общности. Данные национально-культурные СД объективируют особенности территории распространения общности людей, специфику их экономической жизни, самобытность национальной психологии и своеобразие национальной культуры (отсюда и наименование).

<...> в лексических фонах можно выделить общечеловеческие и региональные СД. Например, и письмо, и letter пишутся на бумаге, вкладываются в конверт, на конверте должна быть почтовая марка, письма и letters одинаково опускаются в почтовые ящики, доставляются и вручаются адресату, заклеиваются и распечатываются, прочитываются, письма и letters в равной мерс ждут, на них надеются, на них отвечают и т.д. Таким образом, лексические фоны обоих слов совпадают значительным количеством межъязыковых СД - подобно тому как совпадают лексические понятия.

Однако подобие идёт лишь до известного предела. Если лексические понятия эквивалентных слов всегда совпадают, то лексические фоны никогда полностью не совпадают. В самом деле: у нас адрес на конверте пишется иначе, чем в Англии; почтовый индекс состоит из шести цифр (в Польше — пять, в Болгарии — четыре). Эти отличия можно перечислять долго.

Таким образом, с одной стороны, лексические фоны двух разноязычных понятийно-эквивалентных слов содержат межъязыковые СД, т.е. содержательно совпадают между собой. С другой стороны, лексические фоны этих же слов содержательно расходятся, потому что каждое из них включает в себя некоторое количество национально-культурных СД.

Как показывает опыт, если изучающий иностранный язык отождествляет в своём сознании слово родного языка со словом иностранного, то он практически отождествляет и лексические фоны обоих слов, и в результате в речи билингвов наблюдается интерференция особого рода — лингвострановедческая.

Примечание авторов учебника: лексическими фонами в этой работе называют ту часть лексического значения, которая соответствует культурно и национально обусловленной совокупности знаний о предмете, названном данным словом.

Кабакчи В. В. Функциональный дуализм языка и языковая конвергенция

(Опыт моделирования языковой картины земной цивилизации) // Когнитивная лингвистика: ментальные основы и языковая реализация. Ч. 2. СПб., 2005.

Фрагмент 2

<...> Сейчас идёт сильнейший процесс англизации ЯЗЦ [=язык земной цивилизации], в результате языковая картина приобретает сильнейший английский акцент. Выход нашей страны из коммуникативной изоляции совпал с глобализацией английского языка, и в русский язык широким потоком устремились англицизмы.

Современный вариант «Человеческой комедии» наверняка содержал бы в себе англицизмы. Па место «полурусских» Буратипо и Карабаса сейчас приходит Гарри Поттер и/или герои американских мультфильмов. Современные студенты отягощены проблемами бакалавриата и магистратуры, грантов и спонсоров. Историзмами становятся советизмы «(стен)газета», штурмовщина «конца квартала», «план по валу», а на место «ЖСК» начинает выдвигаться американский культуроним «кондоминиум». <...>

<...> Давление английского языка резко усиливает использование полио- пимов-когнатов и их семантическое нивелирование. Так, на место советского полионима «институт» (= вуз) сейчас пришёл когнат «университет», ранее использовавшийся лишь для наименования наиболее престижных вузов; вместо идионима «техникум» стали употреблять англицизм «колледж» (хотя ранее в русском языке уже был ксеноним «коллеж»). Во главе города теперь стоит «мэр» или «губернатор». <...>

Примечание авторов учебника: ксеноним — заимствованное слово, обозначающее явление чужой культуры, идионим — слово, именующее явление своей культуры, полионим-когнат — слово, обозначающее понятие, не замкнутое в рамках одной культуры, стремящееся к интернационализации в пределах определённого культурного региона.

Михайловская Н. Г. О проблемах художественно-литературного двуязычия // Вопросы языкознания. 1979. № 2. С. 63—64.

Одна и та же лексема, имеющая одинаковую или близкую понятийную основу в разных языках, может наполняться неадекватным смыслом, приобретать различную экспрессивную окрашенность, что зависит не только от индивидуально-авторского словоупотребления, но и от национального мироощущения, от практического тысячелетнего опыта данной нации, от отношений с миром окружающей природы, силы которой выступали то союзником человека, то его врагом.

<...> Ю. Рытхэу рассказывает о трудностях, с которыми он столкнулся при переводе на чукотский язык романа М. Шолохова «Поднятая целина»: «...Да, трудно мне было приняться за работу над переводом “Поднятой целины”. Ведь переводу-то не поддавалось даже название книги! Что такое для чукчи целина? Это ведь не тундра, не галечный берег моря. И почему поднятая?

Значение земли как почвы, дающей жизнь человеку, как величайшей ценности долгие годы было непонятно мне, и слова старой песни времён Гражданской войны “за землю, за волю”, ясные во второй её части, не доходили до меня в первой части. Человек воюет за свободу, отдаёт жизнь за волю, но как можно воевать за землю, отдавать за неё жизнь? Земли в тундре полным-полно, и никто нс посягает на неё как на частную собственность, никто нс объявляет себя владельцем снега и льда, морских просторов и гор».

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>