Полная версия

Главная arrow Литература arrow ВВЕДЕНИЕ В ЯЗЫКОЗНАНИЕ ЧАСТЬ 2

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Хрестоматия

Бодуэн де Куртенэ И. А. О смешанном характере всех языков // И. А. Бодуэн де Куртенэ. Избранные труды по общему языкознанию. Т. I. М., 1963.

С. 363-366.

<...> Смешение есть начало всякой жизни как физической, так и психической.

Смешение замечается уже в развитии языка индивидуального, при усвоении ребёнком языковых ассоциаций, необходимых для возникновения самостоятельной индивидуальной языковой жизни. На ребёнка влияют окружающие, его родители и другие близкие лица. У каждого из этих лиц есть свой особый язык, отличающийся непременно, хотя бы только в минимальных размерах, от языка других лиц. И вот, под влиянием этих разных индивидуальных языков, происходит образование нового индивидуального языка, в котором почти всегда в случае разногласия дано будет предпочтение особенностям, легче усваиваемым и требующим меньшего напряжения. <...>

Посредством браков происходит смешение языков семейных, вследствие же столкновения племён и народов — взаимодействие, взаимное влияние и смешение говоров и затем, в более обширных размерах, смешение целых языковых областей и племенных, и национальных языков.

Народы и племена жили и живут в непосредственном соседстве или же вперемежку. На междуплеменных и международных рубежах появляется по необходимости полиглотизм [= многоязычие], ведущий к смешению языков. Кочевая жизнь, военные походы и военная служба вообще, похищение женщин и рабов у враждебных племён, затем торговля, научный обмен и т.д. — всё это факторы, способствующие смешению языков.

Кажется, не подлежит сомнению, что в известную эпоху в Восточной Европе славяне жили вперемежку с финнами, как это до известной степени продолжается и по настоящее время; что в других частях Европы финнам приходилось смешиваться с племенами германскими и литовскими; что в Средней Европе славяне жили вперемежку с немцами; что кельты, рассеянные по всей почти Европе и Малой Азии, должны были подвергаться влиянию самых разнообразных народов другого происхождения и со своей стороны влиять на их языки; что арийцы Восточной Индии жили вперемежку с народами так называемой дравидийской отрасли; что в Западной Европе племена, родственные нынешним баскам, сталкивались постоянно с племенами кельтскими, романскими и т.д. Язык подвижного цыганского племени, кочующего, собственно, до сих пор, должен был вбирать в себя самые разнообразные элементы. Еврейское же народонаселение, живущее сообща вместе с разными иноязычными племенами, должно подвергаться влиянию языков своих сограждан и со своей стороны производить на них более или менее значительное влияние. <...>

Влияние смешения языков проявляется в двух направлениях: с одной стороны, оно вносит в данный язык из чужого языка свойственные ему элементы (запас слов, синтаксические обороты, формы, произношение); с другой же — оно является виновником ослабления степени и силы различаемое™, свойственной отдельным частям данного языка. При его содействии происходит гораздо более быстрое упрощение и смешение форм, устранение нерациональных различий, действие уподобления одних форм другим (действие «аналогии»), потеря флексивного склонения и замена его сочетанием однообразных форм с предлогами, потеря флексивного спряжения и замена его сложением однообразных форм с представками местоименного происхождения и вообще с разными вспомогательными частицами, потеря морфологически подвижного ударения и т.д.

При столкновении и взаимном влиянии двух языков, смешивающихся «естественным образом», победа остаётся в отдельных случаях за тем языком, в котором больше простоты и определённости. Переживают более лёгкие и ясные в своем составе формы, исчезают же более трудные и нерациональные. Итак, если смешиваются два языка, в одном из которых существуют родовые различия, в другом же этих различий не имеется, то всегда в языке, остающемся как результат смешения, произойдёт или полное исчезновение, или же по крайней мере ослабление этих родовых различий. <...>

Верещагин Е. М. Психологическая и методическая характеристика двуязычия (билингвизма). М., 1969. С. 22—25.

<...> В соответствии с первым (психологическим) критерием билингвизм оценивается по числу действий, выполняемых на основе данного умения.

<...> Назовём билингвизм рецептивным (буквально: воспринимающим), если данное умение позволяет билингву понимать речевые произведения, принадлежащие вторичной языковой системе, но нс более того.

<...> в тесной связи с рецептивным билингвизмом стоит билингвизм репродуктивный (буквально: воспроизводящий) — умение, позволяющее билингву воспроизводить (т.е. цитировать) вслух или про себя прочитанное и услышанное. <...>

Имеется ещё один тип билингвизма, выделяемый на основе применения критерия «числа действий».

Назовём билингвизм продуктивным (буквально: производящим), если данное умение позволяет билингву не только понимать (т.е. воспринимать и понимать) и воспроизводить речевые произведения, принадлежащие вторичной языковой системе, но и порождать их. <...>

Основным условием, при соблюдении которого можно говорить о продуктивном билингвизме, является то, что билингв должен творчески строить свою речь, принадлежащую вторичной языковой системе. <...>

Кроме того, чтобы квалифицировать умение говорящего как продуктивный билингвизм, требуется установить осмысленность его речи. Это означает, что порождаемые речевые произведения должны быть способными обеспечить коммуникативную функцию языка (степень передачи информации нас нс интересует). Если слушающий и говорящий не достигают взаимопонимания, присущее билингву умение не может быть названо продуктивным билингвизмом. Например, нам пришлось наблюдать несостоявшийся акт коммуникации между студентом-сирийцем и московским прохожим. Студент сказал: «Товарищ! Пожалуйста! Вы! Сирия! Москва! Холодно! Пожалуйста! Где? Спасибо!» Несмотря на обильную жестикуляцию, прохожий ничего не понял. <...>

Залевская А. А. Введение в психолингвистику. М, 2000. С. 292.

(Билингвизм)

<...> Прежде всего необходимо разобраться во взаимоотношениях между понятиями «первый язык», «второй язык»; «родной язык», «иностранный язык». На первый взгляд, это две пары соотносительных понятий, компоненты которых чётко противопоставлены либо по времени (по порядку) усвоения языков, т.е. «первый язык» (Я 1) — «второй язык» (Я2), либо по принадлежности к тому или иному социуму: «родной язык» (РЯ) — «иностранный язык» (ИЯ). В принятых сокращениях это выглядит так: Я1 — Я2; РЯ — ИЯ. Однако между этими двумя парами понятий нет прямого соответствия, при котором было бы обязательным равенство Я1=РЯ; Я2=ИЯ: на самом деле для индивида могут быть родными и Я1, и Я2 (это имеет место, например, в ситуации бытового двуязычия); хронологически «второй» язык может далее вытеснить первый по времени его усвоения и стать «родным» (в этой связи нередко говорят о том, что один из языков двуязычного индивида становится доминантным, т.е. основным). К тому же второй язык может не быть иностранным, но изучаться в учебных условиях (такое происходит, например, при наличии некоторого языка межнационального общения в сочетании с РЯ), а ИЯ иногда бывает для индивида третьим, четвёртым и т.д. языком. Таким образом, соотношение названных понятий является более сложным, чем это кажется.

В научной литературе обычно разграничивают понятия Я2 и ИЯ с учётом того, что в первом случае овладение языком происходит в естественных ситуациях общения (т.е. когда на нём говорят носители этого языка) и без целенаправленного обучения, а во втором — в искусственных учебных ситуациях с ограниченной сеткой часов, но при обучении под руководством профессионала. Соответственно различаются понятия естественного (бытового) и искусственного (учебного) билингвизма. При таком подходе подразумевается, что Я2 «схватывается» с помощью окружения и благодаря обильной речевой практике без осознавания языковых явлений как таковых, а ИЯ «выучивается» при посредстве волевых усилий и с использованием специальных методов и приёмов. <...>

Эрвин-Трипп С. М. Язык. Тема. Слушатель. Анализ взаимодействия //

Новое в лингвистике. М., 1975. Вып. VII. Социолингвистика. С. 350—352.

(Японско-английское двуязычие японских женщин в Америке)

Ежегодно тысячи японских женщин выходят замуж за американцев и едут в Америку — жить и воспитывать своих американских отпрысков. В Сан- Фраициско, например, такие женщины оказываются социально изолированными и от американцев японского происхождения, которые уже не кажутся им японцами, и от яионцев-иммигрантов, которые значительно старше их и, как правило, родом из деревни, а также и от японцев — представителей различных учреждений и фирм, временно живущих в Америке. Живут они обычно не в тех районах, где расположены японские магазины. В результате такой изоляции им приходится говорить по-японски только в трёх ситуациях: 1) во время поездок в Японию; 2) в случае работы в японских ресторанах (где служат только некоторые их них); 3) в беседах с друзьями — носителями такого же двуязычия. У женщин, служивших объектом исследования, обычно были подруги — тоже «военные невесты». Они становились их наперсницами, их поддержкой в трудную минуту. С этими подругами, говоря только на японском языке, они вспоминали Японию, обсуждали новости, полученные оттуда, сплетничали; японский язык был при таком общении языком светской и дружеской беседы и экспрессивных монологов.

Напротив, функции английского языка имели разные сферы охвата. Для всех это был язык товаров и обслуживания, язык покупок. В некоторых браках муж становился другом и наставником, обучавшим жену многим английским словам, сообщавшим о видах американской деятельности и типах американских ценностей, беседовавших с женой на эти темы. В таких семьях женщины постигали тонкости человеческого общения именно на английском языке. В других же семьях пребывание мужа на морс (или просто его молчаливость) давали женщине мало возможностей говорить дома по-английски. Одна женщина, которая, выходя замуж, очень плохо владела английским языком, сказала, то они с мужем объяснялись на «языке взглядов». Таким образом, очевидно, что для большинства опрошенных женщин функции английского и японского языков оказались распределёнными неравномерно.

По-английски эти женщины в основном говорят со своими мужьями, детьми и соседями. При этом можно предсказать тематический круг их бесед, ведущихся на английском языке, — они отражают реалии, конкретные ситуации и образ мышления, которые им встречаются в Америке. В беседах же с японскими друзьями язык менялся в зависимости от темы. По-английски беседовали о блюдах, о туалетах, о мужьях, а по-японски — о личных проблемах и на чисто японские темы. Некоторые женщины заявили, что со своими японскими подругами они говорят по-английски лишь в тех случаях, когда при разговоре присутствуют их мужья, — но эта ситуация уже оказывала влияние на выбор темы во время беседы.

Звегинцев В. А. Очерки но общему языкознанию. М., 1962. С. 232—234; 244-245.

Фрагмент 1 (Пиджин бич-ла-мар)

<...> Основу бич-ла-мар, пиджин-инглиш и кру-инглиш составляет английский язык, основу креольских языков — французский, основу жаргона чинук образует язык индейцев чинук и т.д. Они, разумеется, включают некоторые элементы (лексические) и из других языков, но обычно в размере, не только не превышающем заимствования в «нормальных» языках, но скорее меньшем, чем в них. Нередко при этом даже и невозможно установить источник иноязычных примесей. Так, В. Симпсон, изучавший пиджин-инглиш, пишет о его словарном составе: «Ряд используемых слов — неизвестного происхождения. В некоторых случаях англичане считают их китайскими, а китайцы — английскими».

Основываясь на каком-либо одном определённом языке, эти жаргоны доводят его упрощение до такой степени, что в них остаётся очень небольшой минимум словаря и фактически не сохраняется почти никакой грамматики — всё необходимые грамматические значения передаются лексическими средствами. Чтобы дать более ясное представление о характере этих жаргонов, обратимся к рассмотрению одного из их представителей — бич-ла-мар.

Грамматика. Имена в бич-ла-мар не знают различий числа. Когда является необходимость выражения множественного числа, прибавляется слово all (все): all he talk — «они говорят». <...>

Никаких падежей имя не имеет, падежные отношения выражаются или порядком слов, или специальными словами. Например: посессивность (родительный падеж) передаётся словом belong (along): рарра belong me — «мой отец»; wife belong you — «твоя жена»; belly belong me walk about too much — «мой живот пошёл слишком много кругом, т.е. у меня морская болезнь». Это же слово употребляется для обозначения локальных и иных отношений: he speak along this fella — «он говорит с этим человеком»; he give’m this fella Eve along Adam — «он дал Еве Адама».

Родовых различий также нет, они выражаются описательным образом: that woman he brother belong me — «эта женщина, она мой брат, т.е. она моя сестра».

Глагол не имеет временных различий. В случае надобности будущее время выражается с помощью слов by and by (bymby): brother belong-a-me by and by he dead — «мой брат умрёт»; he small now bymby he big — «сейчас он маленький, но он будет большим». Прошедшее время передаётся словом been или finish: you been take me along three year — «ты держал меня три года»; me look him finish — «я видел его».

Лексика. Хотя бич-ла-мар держится целиком на лексике, она тем не менее чрезвычайно ограничена и не способна передавать сколько-нибудь сложных понятий. Для обозначения предметов и явлений, которые выходят за пределы тесного круга самых обычных и обязательных вещей, этот жаргон создаёт описательные обороты, которые не лишены иногда красочности и комичности. Например, рояль называется так: big fellow bokus (box) you fight him he cry — «большой ящик, ты бьёшь по нему, он кричит»; гармонь — little fellow bokus you shove him he cry you pull him he cry — «маленькая коробка, ты толкаешь её, она кричит, ты тянешь её, она кричит». <...>

Фонетика. О фонетической стороне бич-ла-мар трудно судить, так как этот жаргон известен нам только по записям. Можно только предполагать, что в данном случае имеет место положение, аналогичное тому, которое наблюдается в искусственных языках (например, эсперанто) в устах разноязычных людей: каждый вносит свои артикуляционные привычки. <...>

Такова в общих чертах «структура» бич-ла-мар, типичного эрзац-языка, представителя данного вида языковых «смешений». Приведённое описание некоторых его черт достаточно ясно показывает, что в данном случае фактически нет прямых процессов смешения языков, а есть только предельное их упрощение (дальнейший шаг в этом направлении привёл бы уже к непониманию). Что же касается того, что подобные образования якобы создают новые языки, то определять их таким образом, видимо, столько же оснований, сколько мула называть конём.

Фрагмент 2 (Сопротивление заимствованию в исландском языке)

<...> Но не менее удивительна и стойкость в этом отношении исландского языка. Он не имеет даже гак называемых интернациональных слов, использующих обычно латинские основы и поэтому имею<...> щих сходные формы во многих языках (ср. лат. revolutio, фр. ruvolution, англ, revolution, нем. die Revolution, рус. революция и т.д.). Исландский язык в этих случаях создаёт новообразования на основе своей исконной лексики. Так, революция по-исландски bvlting, т.е. буквально «переворот», образование от глагола bylta — «опрокидывать», «переворачивать». Так же строятся и другие слова, имеющие в других языках, как правило, интернациональный характер: телефон talsirni (букв, «говор + верёвка»), телеграф ritsimi (букв, «письмо + верёвка»), философия heimspeki (из heimur — «мир» и speku — «мудрость»), материализм efnishyggja (из efni — «вещество» и hyggja — «мнение»), бактерия gerill (букв, «делатель» от глагола gera — «делать»),химия — efnafraedi (из efni — «вещество» и fraedi — «знание»), зоология dyrafreedi (из dyr — «животное» и fraedi — «знание»), пессимизм bolsyni (из Ь61 — «дурной» и syni — «взгляд») и т.д. Здесь даже нельзя говорить о кальках, так как внутренняя форма иностранного слова также не передаётся. Например,передаётся как «тягучая кожа», театр — как «дом игр», фильм — как «живая картина», апельсин как «сверкающий плод», помидор — как «красный плод», парикмахер — как «волосорез» и пр. <...>

Мартынов В. В. Язык в пространстве и времени. М., 1983. С. 7—8,48.

(Заимствование, проникновение, ингредиент)

Лексика любого языка включает разноязычные по происхождение ингредиенты, которые нельзя смешивать с иноязычными проникновениями и заимствованиями. Если язык С возник в результате суперстратного влияния языка А на язык В, то лексику, перешедшую из языка А в язык С, нельзя назвать ни заимствованной, ни проникшей. Она составляет лексический ингредиент языка С. Подобно тому как и в английском языке сосуществуют англосаксонский и старофранцузский лексические ингредиенты, праславянский соответственно включает балтийский и италийский лексические ингредиенты. При этом предполагается, что для первого источником является субстратный язык, а для второго — суперстратный. Возникший при этом язык в свою очередь может быть и экспорт-импорт реалий (новые орудия и средства производства, новые понятия общественной жизни).

субстратным для очередного наслоившегося на него языка, который в таком случае станет источником нового ингредиента. Таким третьим лексическим ингредиентом праславянского языка стал иранский, после чего формирование п рас л авя некого языка вступило, по-видимому, в завершающую фазу. Кельтский и германский вклады в праславянскую лексику уже нельзя считать ингредиентами, поскольку они осуществлялись в результате контактного влияния.

Понятие ингредиент, в отличие от проникновения, относится не только к лексике. Субстратно-суперстратное взаимодействие приводит к сдвигам и в грамматике. Что же касается лексики, то, аналогично проникновению, формирование лексического ингредиента реализуется путём взаимодействия абсолютных синонимов, которые в результате перераспределяют свою семантику.

<...> проникновение предполагает в качестве необходимого и достаточного условия территориальную смежность и пограничное двуязычие. Заимствование предполагает в качестве необходимого условия культурное влияние

(Иранский ингредиент в праславянском)

Прасл. bur’a — ch>zdzb ‘непогода’.

Прасл. bur’a ‘буря, гроза, дождь, непогода’ генетически соотносятся с лит. biaurus ‘дурной, плохой’: лит. biauriis oras ‘плохая погода, дождь’, biura ‘очень плохая погода, идёт сильный дождь’1. Абсолютным синонимом к праславяи- скому bur’a ‘непогода’ оказывается прасл. dbzdzb 2. Собственно славянская этимология для неё обнаруживается. Возведение в и.-е. * dus-diu- ‘плохое небо’3 фактически означает указание на иранский источник, поскольку первая часть сложного слова восстанавливается именно в иранском звуковом оформлении (duz- перед последующей звонкой), точно соответствующим прасл. dbz-dzb. Ср. др.-иран. duz-daena ‘еретик’ (= ‘следующий плохой религии’), duz-doi5ra‘HMeioiimft дурной (плохой) глаз’ и др.-инд. dur-dinam ‘дождливый (плохой) день’ 4. Такого рода образования очень продуктивны в иранских языках. Вторая часть сложного слова должна означать светлое, чистое небо (ср. др.-инд. diu- ‘небо, день, свет’), т.е. то, что соответствует понятию ‘ (хорошая) погода’. Тогда иран. duz-diu — ‘непогода, плохая погода’. Следовательно, d bzdzb ‘дождь’ < dbzdzb ‘непогода’, иран. duz-diu- — Иран, duz- ‘плохой, дурной’; лит. biaurus ‘плохой дурной’ = -dbzdzb: bur’a, которые противопоставлены как представители иранского и балтийского ингредиента славянской лексики.

12 3 4

отсылки к различным этимологическим источникам.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>