Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Три пути движения от материальной культуры к духовной

Предваряя детальный анализ обусловленности различия структур духовной жизни, «менталитета», как принято сейчас говорить, этих народов от характера их материальной практики, обращу внимание только на одну — но одну из самых существенных, корневых! — плоскость этих различий — на отношение данных культур к пространству и к времени.

Историки многократно отмечали порождение земледельческим образом жизни циклического понимания времени, поскольку именно таков ритм сезонного умирания и возрождения растительности; идея умирающего и воскресающего бога типа Осириса и его «близнецов» Аттиса, Адониса, Таммуза была отражением закона жизни растительности. Однако к этому наблюдению следует добавить, что подобное восприятие времени лишало его основополагающего значения в человеческой жизни, ибо если, как будет сказано в отрефлектировавшей эту ситуацию Библии: «Все возвращается на круги своя», то практика человеческой жизни оказывается в малой степени зависящей от времени — каждый момент нашего бытия необратим и потому обладает особой ценностью, ценностью неповторимого. Тем очевиднее это в сопоставлении с ценностью пространства — она определяется тем, что площадь обрабатываемых земель обусловливает объем выращиваемых на ней злаков. Иначе говоря, человек является «собственником пространства», но всецело зависит от течения времени. И если пространство симметрично по отношению к нему «правые левые», «верх низ», то время асимметрично, будущее превращается в настоящее, а настоящее — в прошлое, и этот объективный ход времени вне власти человека; однако вера в вечную загробную жизнь, воплощаемая в заупокойном культе, минимизирует ценность быстротечной земной жизни.

В жизни скотоводов пространство играет еще большую роль, поскольку кочевое бытие и порождаемые им непрерывные кровавые столкновения с земледельцами, горожанами и другими кочевниками делают особенно значимой в этой культуре уже не статику ограниченного, освоенного земеледелием пространства, а динамику передвижения в безграничном пространстве гор, степей, рек и моря; время же еще меньше значит для кочевников-воинов, чем для оседлых земледельцев, образ жизни которых существенно зависит от времени года, от смены погоды, от дня и ночи.

Принципиально иная ситуация складывается в жизни ремесленника: пространство не играет в ней практически никакой роли, и его восприятие не выходит за пределы пластики человеческого тела; его масштабу и пропорциям подчинено архитектурное пространство каждого здания и города в целом, в противоположность их соотношению в культуре Востока. Что же касается времени, то оно оказывается в Греции мерой необратимых изменений в ходе производственной деятельности человека, хроноструктурой человеческого творчества; поэтому его циклическая трактовка уступает здесь место его линейному пониманию как структуры процесса развития — это выразилось уже в наивно-мифологическом образе Кроноса, пожирающего своих детей. Закономерно поэтому, что именно в греческом полисе родилась ставшая аксиоматической в европейской цивилизации формула великого философа: «Панта реи», — то есть «Все течет, все изменяется, и нельзя дважды войти в одну и ту же реку, потому что вода уже не та, и ты уже не тот». (Вот почему я не могу согласиться с 3. В. Удальцовой, которая в только что цитированной прекрасной книге о византийской культуре объясняет смену циклического понимания времени линейным, апеллируя к христианской идее движения человечества от акта божественного творения «и вперед, фактически до бесконечности»; но ведь с одной стороны, христианская мифология признает не бесконечный, а конечный — до «страшного суда» — ход истории, а с другой — приведенный тезис Гераклита говорит о преодолении циклического понимания времени в самой античной культуре.) Хотя вытеснение временем пространства с его позиции доминанты мироощущения, а затем и рождавшееся линейное понимание времени потребовали изобретения более точного способа его измерения, чем архаические солнечные, водяные и песочные часы, — способа, подобного по точности и мере расчленения изобретенному на Востоке математическому методу измерения земельного пространства, — уровень научно-технической мысли еще не позволил решить эту задачу, при том, что греки усовершенствовали заимствованные у вавилонян солнечные часы. История культуры отложила это решение до позднего Средневековья, когда возникли условия, аналогичные тем, что складывались в древнегреческом полисе, но появилась техническая возможность измерения времени с точностью, близкой к точности измерения пространства.

Радикальное изменение соотношения пространства и времени в системе ценностей сказалось на духовной сфере уже в античности: оно вело к формированию нового строя психологии, новой проблематики философии — вспомним, хотя бы апории Зенона! — новой структуры художественного освоения мира — выходу на авансцену культуры временных искусств (поэзии, театра, музыки), а в самих пространственных искусствах — в вазописи и скульптуре — к введению развернутых сюжетов, изображающих такие моменты процесса, по которым, как объяснит в свое время Г.-Э. Лессинг в «Лаокооне», можно представить себе все его течение во времени (в отличие, замечу сразу, от древневосточного способа изображения выключенных из тока времени, застывших, словно безжизненных, высокородных персонажей).

Мы увидим в дальнейшем, что именно такое пренебрежение к времени будет не только унаследовано живописью и поэзией Востока, став одной из черт его традиционного искусства, но окажется формообразующим принципом и европейского искусства средних веков, отвергнувшего устремления античности и вновь обратившегося, при всех его особенностях, к художественному постижению вневременного, вечного, следовательно, потустороннего, тогда как Новое время в Европе продолжит прерванные Средневековьем усилия художественного сознания античности постичь течение времени — вначале Возрождения в единстве с выявлением ценности зримого пространства Природы, а затем в пренебрежении к нему и уже в XX веке попытке В. Кандинского и его последователей превратить саму живопись в «музыку цвета», скульп- туру — в движущиеся «мобили» А. Колдера, а литературу — в подобное музыкальному воспроизведение «потоков сознания».

Это кажущееся отвлечение от непосредственного предмета рассмотрения в данной лекции оправдано тем, что оно помогает преодолеть распространенное заблуждение, будто различия культур, ментальностей, психологии людей Запада и Востока имеют этническую, био- физиологическую природу, тогда как суть этих различий историко- культурная, что и демонстрирует, в частности, нелинейное развитие человечества по выходе из первобытного состояния. Синергетически описываемое явление бифуркации выступило здесь в более сложном виде полпфуркации, подобно положению нашего былинного «витязя на распутье» на развилке трех дорог и испытавшего все три.

Дабы результаты обосновываемого мной понимания закономерности развития мировой культуры на первых его этапах были достаточно наглядны, я представляю их в схеме 15 (она, как и все предыдущие, воспроизводит без принципиальных изменений те, что были опубликованы в моей «Философии культуры»).

Схема 15

Разумеется, как и всякая схема, и эта страдает пороком схематичности; однако если не требовать от нее того, чего она не может и не должна дать познанию, а видеть в ней всего лишь — хотя это «всего лишь» вместе с тем и очень многое для историка, признающего глубинные закономерности развития всякого процесса, в частности, хода развития культуры и общества — условное обозначение хроноструктуры исследуемого процесса, тогда подобная схема обретет и демонстрационную, и, что гораздо важнее, несомненную эвристическую ценность. Потому что, как об этом говорилось уже при обсуждении общих методологических проблем изучения истории человечества, ограничить уровень своего исследовательского зрения многообразием конкретных модификаций каждого исторического типа культуры, изучение которых действительно необходимо, мы не выйдем за пределы феноменологического подхода к истории, познание которой останется описанием множества различных ее конкретных проявлений, непонятно почему сосуществующих или сменяющих друг друга, то есть хаотическим, а не закономерным, нелинейно разветвленным движением, при всем разнообразии своих конкретных форм остающихся более или менее широким спектром различных траекторий процессов самоорганизации, дезорганизации и реорганизации системы, разрушения обретенного порядка и поисков выхода из образовавшегося хаоса.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>