Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Основные черты культуры скотоводов-кочевников

Представитель развитой цивилизации Геродот писал с известным изумлением о скифах: у них «нет ни городов, ни укреплений, и свои жилища они возят с собой. Все они конные лучники и промышляют не земледелием, а скотоводством; их жилища — в кибитках». Тацит подтверждал, что сарматы «живут на коне и в кибитках», а анонимный Баварский Географ объяснял малочисленность болгарских городов тем, что они «ведут кочевой образ жизни и не нужно им иметь города».

Г. Гачев со свойственной ему проницательностью и образностью описания выявил связь социальной структуры общества кочевников с их скотоводческим хозяйством: «...если, начиная с земледелия, — отмечает он, — основа объединения в обществе будет двоиться между общностью происхождения и общностью местожительства и труда, то у кочевых народов лишь одна скрепа — кровь, и потому это общество монолитной сплоченности и прочности. Это родовое общество в чистом виде. Это даже не народ еще, а племя, т.е. объединение родственников. Центром является прародитель и хан, как его семя... Бессмертие души (общества) предстает как непрерывная заменяемость плоти (индивидов). Как змея, линяя, меняет кожу, так линяет общество — как тело: умер один — другой есть его тождество, и так — безостановочно». У народов-скотоводов «модель-образец» культуры — животное, а у земледельцев — растение, и соответственно у кочевников значительна «не земля, а надземие, не вертикаль, но горизонталь-плоскость, по которой снуют, по нагорьям-плоскогорьям срединного пояса Азии».

Чрезвычайно интересно сравнение кочевых народов и оседлых земледельцев, которое делает Г. Гачев — и потому, что оно вскрывает некоторые глубинные особенности этих типов культуры, и потому, что оно основано на понимании их параллельности и одновременно неравноценности-, культуролог так говорит о «силе и слабости кочующего коллектива» по отношению к оседлому существованию: «Кочующий коллектив отличается от земледельческого, как животное, которое обладает самодвижением и свободно от окружающей среды, отличается от растения, которое навеки приковано к своему месту. Кочевой народ — это “перекати-поле”: действительно, “все свое носит с собой”» и ни от чего в этом смысле не зависит... Вот почему кочевые племена представлялись последующему сознанию оседлых народов как символ свободы — как птицы (недаром цыгане являли собой один из обликов эстетического идеала в мировой, и особенно в русской, литературе)...

Но эта свобода кочевого народа от окружающих обстоятельств, — продолжает Г. Гачев этот истинно диалектический анализ, — есть в то же время величайшая несвобода и рабство. Он движется именно потому, что у него ничего нет, и — пусть через стадо — пасется и зависит от плодов природы. Он не производитель, а уничтожитель». Это еще только движение в пространстве, но не во времени, то есть перемещение, а не развитие. Поэтому земледельческое бытие оказалось более прогрессивным, чем скотоводческое, и хотя кочевники, как правило, побеждали земледельцев в военных схватках — оседлый Китай неоднократно терпел поражение от монголов и манчжуров, Римская империя была разрушена кочевниками, Русь порабощена татаро-монгольским нашествием — однако после победы, оставаясь на завоеванной территории, победители ассимилируются побежденными и перенимают их образ жизни, а кочевое бытие сохраняется лишь в армии, ибо войско «есть своего рода кочующая община».

Мы увидим в дальнейшем, что подобная диалектика обретений и утрат характеризует переход от земледельческого бытия к городскому, ремесленно-торговому и научно-учебному, ибо крестьянские быт и труд разделяют свойственную скотоводам живую связь с природой, которую город порвал в ходе своего освобождения от ее власти над человеком. Пока же, возвращаясь к характеристике культуры скотоводов-кочевни- ков, отмечу стойко сохраняющиеся у них черты образа жизни, сознания и поведения, которые сложились в первобытной культуре, практически «зооцентристской», и в своих духовных проявлениях — в мифологии, тотемизме, художественной образности — соответственно зооморфной. Е. Е. Кузьмина, исследовавшая содержание, формы и происхождение скифского искусства в общекультурном контексте, заключила: «Скифам были присущи пережитки парциальной магии, верования в магические действия и обряды, фетишистское поклонение отдельным предметам и животным, пережитки зоолатрии», и объясняется это тем, что их мышление было «не абстрактно-логическим, а образным и символическим, характеризующимся синкретизмом и полисемантизмом образов, большей частью зооморфных».

Интересный пример зооморфного восприятия мира приводит Г. Гачев: процитировав образное описание неба в поэме «Лейла и Меджнун», он так комментирует этот образ: «Да это же — верблюд! Одногорбая животина пустыни Аравийской», считая его «важнейшим отождествлением для ислама и Корана», ибо в этой культуре верблюд — это «модель мира». Г. Гачев приводит суждение этнографа, изучавшего культуру бедуинов, о месте верблюда в их жизни и сознании: «...классификация этих животных по возрасту, полу и качеству включает свыше ста терминов, а слова “верблюд” и “красота” происходят от одного корня».

В глубинной основе этой связи культуры скотоводов с ее первобытными истоками — это я особо хотел бы подчеркнуть, — при всех отличиях скотоводчески-пастушеского хозяйства от охотничьего, лежало то, что технология общения с животным была в обоих случаях предельно элементарной и не подлежавшей сколько-нибудь существенной рационализации — я уже отмечал, что до сих пор она остается, в сущности, такой же, какой была изначально, а скромные технические усовершенствования, типа механической подачи кормов, электродоилок, современных способов убоя скота и даже птицефабрик, осуществляется не изнутри данной сферы деятельности, а извне — из города, как питомника научно-технической мысли, устремления которой универсальны: имманентная ей ненасытная потребность углубления познания и творчества, рационализации и изобретательства, которую я назвал единственным подлинным «вечным двигателем», безразлична к тому, в каком направлении ей действовать, — совершенствовать технологию производства продуктов питания, военную технику, медицинское оборудование, средства массовой коммуникации или самое себя с помощью компьютеров, а скотоводство же как таковое не стимулирует активность интеллекта, развитие абстрактного мышления, оно предельно консервативно в организации отношений «человек—животное», и для передачи из поколения в поколение практического опыта, научения вступающих в жизнь молодых людей работать с животными здесь достаточно показа и устных комментариев, — поэтому в культуре скотоводов не родилась письменность, которая была необходимым средством закрепления и передачи опыта в культурах аграрных и, тем более, ремесленных; (правда, О. Сулейменов утверждает, что «... кочевые тюрки имели буквенное письмо за несколько веков раньше многих европейских народов!», но историками «поспешно, без строгого анализа и сопоставлений объявлено заимствованным у иранцев»; не берусь судить, сколь справедливо это утверждение, но если и справедливо, то речь может идти лишь об исключении, тогда как применительно к культуре земледельцев изобретение и применение письменности является правилом, ибо этому типу практической деятельности, в отличие от скотоводства, она необходима). Примечательно, что даже изобразительное искусство, игравшее столь значительную коммуникативную и педагогическую роль в культуре палеолитических охотников, утрачивает это значение в культуре скотоводов, становясь здесь по преимуществу символически-декоративным средством визуализации социальной иерархии; один из самых ярких примеров — найденное в 1971 г. при раскопках царского кургана Толстая Могила грандиозное нагрудное украшение — золотая пектораль.

В то же время визуальные формы художественно-ремесленного творчества не только сохраняли, но расширяли сферу своего присутствия — к примеру, М. П. Завитухина, исследовавшая культуру алтайских кочевников, с полным основанием говорит о том, что «...блестящие находки многочисленных предметов быта, одежды, конской упряжи позволили сделать вывод о необычайно широком развитии искусства» у этих племен. «Каждого человека в течение всей его жизни окружали художественно оформленные вещи... Одежда и обувь алтайцев отделывались художественной аппликацией из цветного войлока, меха, кожи и расшивались узорами из шерстяных и сухожильных нитей, покрывавшихся оловом. Подлинными шедеврами являлись войлочные ковры — красочные орнаментальные изделия, выполненные в технике аппликации. Такими коврами завешивались стены и устидались полы жилищ. Деревянные ножки походных столиков вырезаны в виде фигур тигров. Красочно орнаментированы кожаные и меховые сумки, фляги... Орнаментировано оружие — древки стрел, щиты. Пожалуй, не было у алтайцев такого предмета, которого не коснулась бы рука художника». При этом подчеркивалось, что «...предметом особой любви был верховой конь. Кони в парадном убранстве выглядели фантастическими существами. Их головы венчали маски. Уздечки украшались деревянными резными бляхами, покрытыми листовым золотом. Войлочные седельные покрышки были с фигурными многокрасочными аппликациями. На гриву и хвост коня надевали расшитые кожаные чехлы». Остается заметить, что в большей или меньшей степени такая потребность в универсальной эстетизации всей предметной среды была свойственна всем племенам скотоводов-кочевников.

Народам, обреченным характером их производства на кочевой образ жизни, — его диктовала потребность постоянного поиска новых пастбищ для прокорма стад скота, было недоступно стабильное городское бытие, со всеми его производными — монументальной архитектурой, связанными с ней скульптурой и живописью, школой, как институтом образования — всем тем, что обретет человечество на других путях движения из первобытности и совокупность которых будет именоваться цивилизацией. Кочевье диктовало такую структуру жилища, которая обеспечила бы его мобильность, — то, что на современном языке называется «сборно-разборными конструкциями», — типа юрты, шалаша, вигвама; более того, по свидетельству античных историков, скифы жили в повозках, четырехколесных и шестиколесных кибитках, запряженных волами, в которых живут и передвигаются женщины и дети, а мужчины едут верхом. Естественно, что при таком образе жизни скульптура могла существовать только в миниатюрных формах, используемых в столь же мобильном прикладном и ювелирном искусстве, и особенно в конструировании оружия, одежды воинов, конской сбруи.

Так искусство в полной мере реализовывало свою функцию самосознания культуры — и по своей зооморфной сюжетной ориентации, и по своим жанровым предпочтениям оно ценностно утверждало, поэтизировало и эстетизировало тот строй жизни, который основывался на управлении стадами животных и военных столкновениях с другими народами, на которые «обрекал» кочевников их образ жизни: достаточно напомнить о татаро-монгольском нашествии на Русь, особенно хорошо известном нашим соотечественникам. Но это был отнюдь не единичный случай в истории племен, представляющих данный тип культуры, и объяснялся он не природной агрессивностью и жестокостью этих этносов, а объективными условиями их существования, которые, по закону естественного отбора, культивировали данные качества, необходимые для поддержания и укрепления образа жизни социума, и соответственно воспитывали в этом социальнопсихологическом духе поколения скотоводов-воинов.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>