Полная версия

Главная arrow Журналистика arrow ТЕЛЕВИЗИОННАЯ ЖУРНАЛИСТИКА. ТЕЛЕВИДЕНИЕ В ПОИСКАХ ТЕЛЕВИДЕНИЯ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Зрители или пациенты?

Тоталитарное прошлое обнаруживает себя не только в телевизионной структуре и экономике. Оно — в самом сознании тележурналистов.

Если вы вооружены шприцем, то человек перед вами — не собеседник, а пациент. А если ваш шприц высотой в телебашню, пациентом становится вся страна.

Всего несколько лет назад во “Времени” рядом с диктором замаячила фигура робкого журналиста (хотя кто их мог тогда отличить друг от друга?), следующим шагом стало создание ТСН. Объявив своим лозунгом самоценность факта, ведущие вступили в конфронтацию с руководством. Конфронтация закончилась отлучением их от эфира, а спустя два месяца на Российском канале дебютировали “Вести”. Однако, освободившись от циркулярное™, ведущие решили не только сообщать о событиях, но и объяснять их аудитории. Мнения ведущих о фактах становились важнее фактов. И если прежде иностранцев поражала официозность “Времени” (голос диктора был голосом государства), то теперь их не менее озадачивал полемичный и субъективный характер журналистского изложения. От унифицированного государственного наставника (“кремлевского” диктора) телевидение перешло к институту политических миссионеров. По существу, перед нами оборотная сторона все той же тенденциозности.

Фигура, сегодня наиболее типичная на экране, — до боли знакомый нам агитатор-пропагандист. От Александра Невзорова до Юрия Ростова. Конечно, лично я предпочитаю Ростова (хотя он мне предпочел Америку), но суть дела от этого не меняется. (Исключение — аналитические “Итоги”, где в роли комментатора выступают профессиональные эксперты и социологи.)

Одно из главных различий между западной прессой и западными органами вещания — отсутствие у последних права на “редакционную” точку зрения в политических дискуссиях, и тем более информации. В отличие от газет электромагнитные волны считаются общественным достоянием. Эфир принадлежит каждому или, что то же самое, никому. Отсюда и повышенная чувствительность к вещательному законодательству — соблюдению беспристрастности, объективности и балансу интересов.

Наше телевидение уникально. Оно сочетает в себе наследие авторитаризма с абсолютной свободой журналистского самопро- явления. Мы ничего не знаем (да и знать не хотим) о доктрине справедливости или доктрине равных возможностей (когда изложение одной позиции на экране предполагает обязательное изложение позиции оппонента). Отечественные ведущие куда более независимы, чем их западные коллеги. В своих программах они свободны от любых моральных регламентаций. Не оттого ли слухи то и дело у нас выдают за факты, инсценировки — за действительные события, вчерашние новости — за сегодняшние, видеозаписи — за трансляцию, чужие кадры — за собственные, а комментарии ведущего — за всенародную точку зрения?

Но даже когда слух пытаются выдать за факт, ни у кого не возникает сомнения: а нужно ли этот слух обнародовать вообще? Потому что если это не сделаешь ты, то сделают на соседнем канале.

Почему англичане сняли о нас “Вторую русскую революцию”, а мы не сумели? Да потому, что у нас почти нет документалистов, для которых непредвзятое исследование истины и сопоставление на экране различных мнений важнее, чем их собственные суждения. Когда наши журналисты вступают в общение с собеседником, у них на лице написано, что они о нем думают.

Мы мечтаем о едином информационном пространстве. Но пока что у нас существует единое мифологическое пространство, где царят митинговая нетерпимость, постоянная взвинченность и истерика. Феномены Кашпировского или Жириновского спровоцированы телевизионными журналистами, не склонными задумываться над общественными последствиями своих решений.

Мы имеем дело с социально безответственным телевидением.

“Московские новости ”, 1993, № 10

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>