Полная версия

Главная arrow Социология arrow ИСТОРИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Раннеклассовые общества

На чуть более высокой ступени общественного развития, чем меланезийцы к моменту завоевания европейцами стояли полинезийцы. Здесь тоже существовали общественные системы, относительно различающиеся степенью развития, но в целом их можно отнести к раннегосударственному периоду. У полинезийцев также как и у меланезийцев основной хозяйственной единицей стала большая семья, объединяющая 30- 50 проживающих вместе человек, принадлежащих к 3 — 4 поколениям, но, в отличие от меланезийской, она составляла и производственную общину и являлась собственницей земли, которую могли обрабатывать все члены общины сообща, или делить на участки для использования малыми семьями. Под влиянием, с одной стороны, выделения семей, а, с другой, под влиянием новых территориальных связей между частями разных родов, родственных и иногда даже чужих племён (особенно в результате привода рабов), род почти распался. Совершенствование сельскохозяйственного производства и его рост уже позволяли обработку земли меньшими коллективами, что становилось более рациональным и вело к парцелляции общинных участков. На острове Таити земля уже передавалась в наследственное владение малым семьям и переходила по наследству, хотя её ещё нельзя было продавать и покупать. Старейшина распоряжался землей и сельскохозяйственными работами, но с согласия всех взрослых членов общины. В отличие от меланезийцев у полинезийцев практически уже утратились родовые связи, и 10-12, реже 15 большесемейных домашних общин обычно (как, например, на островах Самоа) составляло деревню и сельскую территориальную общину с населением в 300-500 человек. В сельской общине сохранялась взаимопомощь, но коллективные работы становились уже редкостью. Территориальная община управлялась советом, в который входили главы всех больших семей. В собраниях совета участвовали все взрослые общинники, но всё решали старейшины. В совете обсуждались проблемы, касающиеся всей общины или спорные вопросы, вплоть до разбора преступлений, и его решения необходимо было исполнять под страхом конфискации имущества и даже изгнания из общины. В случае необходимости собирался совет из всех соседних общин, но в нем участвовали только главари и представители каждой из общин. Несмотря на значительные реликты самоуправления, рядовые общинники были уже частично зависимы. Они делились на две категории, одна из которых владела землей, а другая её не имела. Владельцы земли должны были платить подать частью урожая главарям и старейшинам и иногда выполнять для них какие-либо работы, например, плести циновки. Безземельные кроме этого должны были исполнять определённые обязанности в пользу общин, на земле которых селились [4, с. 287, 297; 242, с. 608-616]. Очевидно это было связано с тем, что они не принадлежали к тому роду, членами которого были местные общинники.

По мере обособления малых семей (не только в Полинезии, но в раннеклассовых государствах по всему миру), которые иногда владели отдельными участками земли, жили в отдельных комнатах или домах и уже обладали значительным личным вещным имуществом, скотом и запасами продуктов питания, нарастала тенденция к закреплению имущества за семьей и стремление передавать его по наследству. Поскольку тяжелую работу по обработке земли и по уходу за скотом (включая пастьбу при кочёвках) выполнял мужчина, роль мужчины в хозяйстве, общественной жизни (особенно в войне) и в семье возросла в большей степени, чем роль женщины, хотя роль женщины в домашнем хозяйстве продолжала оставаться более высокой. Мужчины как главы семей теперь распоряжались такими средствами производства как земля и скот и стремились передавать их и другое имущество по наследству, но не менее, чем в половине случаев это стремление наталкивалось на материнский счёт родства, требующий оставлять движимое и недвижимое имущество в роду матери. Сложные отношения родства сильно затрудняли даже отношения личной собственности. Например, поскольку земля принадлежала родовой общине, то мужчина должен был продукты своего труда не отдавать жене, а передавать сестре, принадлежащей к тому же роду, что и он, а его жена должна была получать пищу от брата [4, с. 228, 284]. Для облегчения передачи имущества от отца к сыну с течением времени «матрилокальные» (проживающие в роду матери) роды стали переходить к патрилокальности.

Нередким (если не главным и, возможно, единственным) способом перехода к патрилокальности было авункулокальное поселение новой семьи. Дело в том, что «авункул» (дядя по матери) принадлежал к другому роду, чем жених, и из этого рода, принадлежащего к другой фратрии, обычно и брали невест. Таким образом авункул, традиционный покровитель и воспитатель будущего жениха, оказывался покровителем и, как бы, главой семьи, а после его смерти его имущество переходило к воспитаннику. У ряда племён и народов, например, у многих меланезийских племён, у бантуязычных гереро в Южной Африке, у туарегов в Северной Африке и других народов было отмечено наследование собственности от сородичей по материнской линии, а добытого собственным трудом — по отцовской. Однако, чтобы оставить потомкам имущество, полученное не от дяди, а от отца требовалось племянника женить на дочери, чтобы имущество, перешедшее к племяннику перешло к его племяннику, уже внуку желающего передать наследство. Другим способом оставления наследства потомкам была передача его брату, который был наследником и по отцовской и по материнской линии. В этом случае при кросскузенном браке сына с дочерью брата наследство по женской линии переходило к сыну. Для передачи наследства от отца к сыну приходилось и другими способами обходить традиционное обычное право, например, через переход к билинейному счету родства. Ещё одним способом передачи наследства по мужской линии при материнском счёте родства явился травестизм (имитация мужчинами или женщинами перемены пола с переодеванием и имитацией выполнения обязанностей изображаемого пола), известный у ряда индейских племён и у ряда народов Сибири. Передаче наследства по мужской линии способствовал также обычай «кувада» (зафиксированный у ряда народов Старого и Нового Света, пережитки которого долго сохранялись, например, у басков, французов и англичан), заключающийся в симуляции мужчиной деторождения или в жалобах на слабость, свойственную беременным женщинам, или в соблюдении необходимой при беременности диеты [4, с. 226, 228, 289-290]. Таким образом мужчина, глава состоятельной семьи превращался в собственника семейного имущества даже в случае, когда требовалось преодолеть обычай материнского счёта родства.

Наоборот, жена при патрилокальном поселении у мужа фактически выпадала из общественной жизни общины, входящей в род из фратрии мужа. В семье, по большей части, у неё было подчинённое положение. Мужчина, обычно, имел больше прав на детей, во многих случаях имел право на супружескую измену, мог завести любовницу, а, если был очень богат и знатен, то привести в дом наложниц и даже иметь несколько жён. Неверность жены, во многих случаях, наказывалась изгнанием, реже членовредительством, и, иногда, продажей в рабство или смертью. Обычно муж, а не жена, имел право на расторжние брака. В этом случае жена забирала с собой выданное ей её родом приданое, но её род обязан был возместить мужу выкуп, отданный им в род жены в возмещение за оставление ею своего рода, который терял её как работницу. Даже включение жены в род мужа, как это произошло в последующие эпохи (например, в древнем Риме), не могло обеспечить ей той высокой роли, которую женщина выполняла в первобытном обществе [4, с. 285, 293]. Однако не следует полагать, что женщина при патрилокальном поселении становилась в семье бесправной. Её авторитет в семье до некоторой степени зависел от воли, ума и других природных качеств, но во многом от её имущественного положения и от авторитета и социального положения её рода и семьи, из которой она пришла. Случалось даже, что родственники жены расторгали брак или приходили и наказывали мужа (вплоть до смерти) за жестокое обращение с женой или за супружескую измену.

Раннегосударственное полинезийское общество было уже и классовым и кастовым, в котором были представлены практически все классы и многочисленные касты развитого аграрного общества. Жизнью общин у полинезийцев ещё продолжали руководить старейшины, но в полинезийских обществах уже возникла сложная иерархия власти. Ниже всех стоял «староста» (если применить принятый в отечественной общинной историографии термин) деревенской общины. Выше его находился глава небольшого острова или небольшого района на острове значительного размера. Ещё выше располагался руководитель значительного по размерам острова или обширного региона на большом острове. Наконец, были уже объединения ряда островов или округов под властью одного правителя или военного вождя. Помимо наследственных главарей из числа старейшин знать теперь включала их ближайших родственников: жен, детей и братьев, а также крупных землевладельцев из числа глав некоторых больших семей и богатых и влиятельных общинников. На островах Тонга уже выделился слой «эги» (благородных), составлявших высший слой общества. За ними следовал также наследственный слой «матабуле», их советников и помощников. Старшие сыновья и младшие братья «матабуле» составляли слой «муа», а дети «муа» считались «туа» (простолюдинами). После смерти отца старший сын мог подняться в более высокий слой и достичь ранга «муа» или «матабуле» [242, с. 612-613, 616].

Из института старейшин, свойственного первобытному обществу, выросла должность правителя государства, например, «туи-тонга» (властителя Тонга). Туи-тонга считался происходящим от богов и поэтому особой священной, настолько священной, что не мог вступать в брак, но выбирал себе наложниц из семей самых благородных глав округов, а его сын от самой знатной из наложниц наследовал его должность. Рождение, инициация и смерть туи-тонга обставлялись сложными церемониями. В его могилу клали задушенную наложницу. При жизни он мог наложить табу на любой предмет, а вступая с ним в разговор все должны были целовать его ноги. Однако старшая сестра туи-тонга пользовалась ещё большим почетом, а её дочь считалась самой высокой особой на всём архипелаге [242, с. 614-615].

Верховный правитель архипелага Таити также считался священной особой, и к нему относились как к богу, однако его жена была особой ещё более почитаемой. Они оба обладали столь сильной маной, что всё к чему они прикасались становилось смертельно опасным для окружающих табу. Если кто-то случайно коснулся священного правителя, на него упала священная тень или даже наступил на тень правителя, то был обречен на смерть. Из-за опасности погибнуть от табу пользоваться домом, в котором побывал правитель или землей, на которую он ступил, мог только сам правитель. Чтобы не лишать своих подданных земли и прочего имущества правитель и его жена не касались земли, и их носили на плечах специально предназначенные для этого слуги. Однако, когда что-то приглянулось священным особам, они с удовольствием пользовались табуацией. Тем не менее, после рождения сына женой правителя вся власть переходила к его законному наследнику. Отец становился лишь его опекуном, правившим от лица сына, и должен был целовать ноги и выполнять все церемонии по отношению к сыну как к священному правителю. Европейские путешественники сравнивали таитянских правителей с греческими базилевсами времен «Илиады» и «Одиссеи». Однако власть верховного правителя Таити не была полной. Хотя правители округов, согласно соглашению между ним и каждым окружным правителем, платили ему дань различными ремесленными изделиями (включая циновки), ценными сортами дерева и продовольствием, и верховный правитель мог потребовать и насильно взять еще, он не имел права сместить неугодного местного руководителя. Случалось, что местный правитель возражал ему, отказывался подчиняться и даже начинал войну. Тем не менее, верховный правитель Таити имел обширные земельные владения, которые обрабатывали зависимые от него подданные [242, с. 617-618].

Все полинезийцы в той или иной степени зависели от правителей. На Тонга не только рядовые туа, но муа и даже матабуле были обязаны исполнять требуемые от них правителями работы, снабжать их циновками, съестными припасами и т.п., и, хотя размер дани был не установлен, дать мало значило навлечь на себя гнев правителя и, возможно, лишиться всего имущества. Что же касается туа, то они под страхом смертельного наказания не имели права покинуть свою землю и перейти к другому правителю [242, с. 614], то есть практически были закрепощены.

«Наследственная знать эксплуатировала простой народ, используя древние, первобытно-общинные родовые институты, видоизменяя их и приспосабливая к своим корыстным целям» [242, с. 607]. Однако не следует полагать, что рядовые общинники только подвергались эксплуатации со стороны знати, ничего не получая взамен. Знать также несла определённые обязанности по отношению к своим клиентам, которые могли обратиться к ней с просьбой о помощи, да и сама знать время от времени ссужала деньги, устраивала пиры, раздавала подарки. Если обратиться не к полинезийской практике, а к истории других народов, стоявших приблизительно на том же социальном уровне, то можно вспомнить, например, что у ираноязычных ариев при достижении статуса взрослого мужчины молодой человек получал из стада правителя скот, который возвращался в стадо лишь после смерти владельца. Староста кафрского крааля, например, раздавал общинникам продукты, которые давала скотина, содержащаяся в краале, а вождь кафров раздавал соплеменникам скот, захваченный у врага после его разгрома [202, с. 238].

Тем не менее, институты нарождающегося общества оказались выше первобытных. Военные вожди, избиравшиеся из числа храбрейших воинов, нередко из дружин мужских союзов, приобретали всё больший и больший вес по сравнению с правителями из числа старейшин. Постепенно власть военного вождя оттеснила, например, туи-тонга, несмотря на его святость, на второе место. Почтительно относясь к туи-тоига, гоу (военный вождь, власть которого напоминала европейцам власть короля), не считаясь с мнением номинального правителя, сначала стал вести внешнюю, а затем и внутреннюю политику [242, с. 615, 621; 243, с. 623].

Помимо светской и военной в Полинезии постепенно вырастала и духовная власть. Усилилась власть колдунов, значительная часть которых превратилась в шаманов, приводящих себя в экстатическое состояние с помощью психологических приемов, но чаще через питье «кавы», специально приготовленного наркотического напитка из корня перечного растения. Впадая в экстаз они уверяли, что в них вселяется высший дух или происходит общение с богом и, издавая бредовые звуки, они выражают волю богов. Колдуны (включая шаманов) и, особенно, жрецы, пользовавшиеся суеверным страхом, нередко обладали реальной властью. Жрецы уже отделились от колдунов и представляли собой служителей святилищ и храмов, посвящённых определённым богам. На Гавайях и на Таити существовали святилища — «марай». Марай были семейными, принадлежащими ремесленникам одной профессии и посвящённые отдельным богам. В этих мараях были жертвенники и изображения богов. В крупных мараях жили жрецы, в них же жрецов и хоронили. Жрецы не только обращались к богам и руководили религиозными церемониями, они располагали тайными знаниями и учили им, выступали церемониймейстерами и в светских ритуалах, знали астрономию, лечили людей и даже руководили сельскохозяйственными работами. Развитый институт жрецов был, например, на Таити, где жрецы составляли высокопоставленную наследственную касту, связанную родством с правителями. Обычно жрецы исполняли волю правителей и вождей, но иногда даже оспаривали их власть, а жрец на острове Нукухива из группы Маркизских островов фактически стоял выше глав племен, с которыми он был связан родственными узами. Действуя заодно с главарями, он регулировал всю общественную жизнь и широко пользовался возможностью налагать табу [242, с. 618, 621; 243, с. 624-625].

Обязанные служить правителям и вождям благородные полинезийцы также обладали немалой властью. Главы отдельных регионов и старосты деревень обычно (как, например, на Таити) составляли институт советников при правителе. Однако и таитянские «товае» («младшие братья» разного рода глав деревень и округов) составляли не только дружину правителя, но и его сподвижников. Экономической основой положения знати в обществе являлась земля — участки, отошедшие к большим семьям из общинных земель, захваченная на завоёванных территориях, вновь освоенная и полученная через браки. На Таити даже в руках средней и мелкой знати сосредоточились участки по 8-40 га, которые переходили ей по наследству. Свободные таитяне были разделены на три основных касты: «арии» — старейшины и знать, «раатира» — землевладельцы и «манахуне» — простой народ. Составлявшие основную часть знати «раатира» участвовали в совете правителей при принятии важных решений и обладали большим числом своих приверженцев и клиентов. Кроме того, разного рода благородные (например, на островах Тонга), как правило, имели при себе большую или меньшую дружину. Земля благородных и знатных обычно (как, например, на Таити) обрабатывалась зависимыми от них клиентами [242, с. 611-618].

Строгая кастовая структура была характерна для всей Полинезии, хотя имела свои местные особенности и охватывала не только благородных, но и простых людей. Весьма характерна для Полинезии кастовая система, существовавшая у маори в Новой Зеландии. Там все свободные делились на «ариков» — перворожденных, «рангатиру» — младших по рождению и «варе» — зависимых. Из числа высшей аристократии — ариков выходили старосты общин и главы племен, бывшие, обычно, и военными вождями. Рангатира отличалась от ариков, главным образом, меньшим размером имущества. Наиболее бедная часть выходцев из ран- гатиры, вынужденная обращаться за помощью к экономически более сильным рангатира или нарушившая нормы обычного права, считалась теряющей часть маны и попадала в категорию зависимых от ариков и рангатиры варе. Кроме того у вождей, части ариков и у части рангатиры были рабы из числа захваченных в плен. Они выполняли тяжёлые работы, но отношение к ним было сравнительно мягким. Не стоит забывать, что наряду с рабами у ариков и рангатиры были данники из числа завоёванных племён. В Полинезии уже не только выделились ремесла, но появились своеобразные объединения ремесленников — прообразы средневековых гильдий. В целом ремесленники были уважаемыми людьми, однако отдельные профессии: плотников, строителей лодок, рыбаков и ряд других пользовались особым почётом. Другие профессии считались менее уважаемыми, а некоторые приравнивались к земледельцам. Таким образом, на многих островах люди каждой профессии составили специфические касты. Теперь принадлежность к крестьянству или той или иной ремесленной профессии становилось более значительной, чем принадлежность к определенному роду и племени. Нередко и низшая каста, к которой принадлежал простой народ была неоднородной. Так, например, таитянские простолюдины — манахуне включали людей, не имеющих права заниматься почётными ремёслами, безземельных крестьян, клиентов состоятельных земледельцев-раатира, фактически превратившихся в их слуг: крепостных и рабов. На островах Тонга вся земля находилась в собственности правителя и знати, и рядовые общинники должны были нести в их пользу всевозможные повинности, которые ещё не были строго определены (как, например, на Таити), и не имели права переходить к другим аристократам [4, с. 271; 242, с. 611-616; 245, с. 698-701].

Особенно велика и сложна была кастовая система обществ, выросших из мужских союзов. Весьма интересен в этом отношении союз «ареоев», распространившийся по всей Полинезии за исключением её западной части. Союз был посвящен богу Оро, и подобно монахам ареои не должны были иметь детей. В союз принимали и мужчин и женщин в пропорции 5:1, но если у них рождались дети, то детей следовало уничтожать. Стать ареоем мог каждый, но требовался значительный взнос. Вступление нового члена сопровождалось обрядом инициации. Но, если простолюдины при вступлении попадали в низшую касту и для того, чтобы добраться до высшей, должны были преодолеть все 7 ступеней, то эги или арии попадали прямо в высшую, седьмую касту. Деятельность ареоев заключалась в поездках по островам и устроению представлений. Во время представления они прославляли бога или какого-нибудь славного ареоя. Представления давали лишь представители низших каст, но в поездках принимали участие все. Члены союза из низших каст пели, плясали, боролись, иногда изображали реальные события или насмехались над людьми, включая и простолюдинов, и начальников, и жрецов. Посещение ареоев иногда кончалось полным разорением острова или района, потому что сотни ареоев кормились за счёт местного населения. Довольны были только властители и арии, сопровождавшие ареоев и также требующие, чтобы их кормили. Между знатью и ареоями существовала тесная связь, и так же как правители ареои высших каст могли конфисковать любую понравившуюся вещь [242, с. 619-620].

На дне классовых полинезийских обществ находились рабы. Иногда в зависимость от богатых аристократов попадали бедняки из господствующего племени, но отработав долги они получали свободу. Гораздо хуже было положение завоёванных полинезийцев. Часть из них оставалась на своей земле и платила дань, других переводили на земли, присвоенные победителями или земли правителей. В этом случае они делали тяжёлые сельскохозяйственные работы, пасли чужих свиней и собак. Военнопленные, а иногда и преступники становились рабами. Рабы должны были снабжать хозяина пищей и одеждой, выполнять в его хозяйстве самые тяжелые работы. В некоторых случаях их приносили в жертвы богам или убивали с другими ритуальными целями [242, с. 610-611, 614].

Социальные изменения в полизийских обществах нашли отражение в религии. Количество маиы теперь соответствовало положению человека в обществе. Самая сильная мана была у правителя, но пока он обладал авторитетом, престижем и силой. Он старательно оберегал свою ману, например, заставлял соблюдать этикет, потому что оказанное ему непочтение умаляло его ману. Мощная мана была и у жреца, но и он мог потерять часть маны, особенно, если бы присел в части дома, в которой жили женщины. Сильная мана была и у благородных, а у ремесленников и земледельцев она была слабее. Ещё слабее она была у зависимых людей, а рабы считались лишенными маны. Особенно легко было потерять ману в бою, ведь покорённое племя теряло большую часть своей маны, и даже побеждённый вождь совсем оставался без маны [243, с. 623].

Обладающие огромной маной полинезийские правители и вожди сами превратились в объекты поклонения (Исключение составлял лишь военный вождь на островах Тонга, который властвовал на островах, но не считался святым, как правитель.). Мана их была так сильна, что прикосновение к ним или их собственности было смертельно опасным. Нельзя было даже произносить имя правителя и даже слова, созвучные его имени. Гробницы правителей и вождей также становились святыми местами, и большая часть святилищ обычно располагалась в местах их захоронений. Считалось, что души знатных людей, и прежде всего вождей, отправляются в загробный мир или на небеса, или в блаженную «Гаваики» («Аваики»), которая иногда мыслилась как счастливая прародина, или под землю, где будут вкушать все блага жизни. На разных островах были не идентичные представления. Например, тонганцы считали, что души наиболее знатных могли даже возвращаться на землю и вселяться в жрецов (чтобы их вдохновлять) или наказывать людей. Напротив, души простых людей или попадали в подводное царство, или под землю, или в мрачное «По», где нет уже радостей жизни, или даже погибают после смерти и, хуже того, поедаются богами [243, с. 623-627, 631].

Превращение правителей в сверхсуществ не могло не отразиться в религиозных воззрениях. Бывшие культурные герои, восходящие к тотемам родов и фратрий (Таковы, например, герои космогонического мифа, записанного на островах Мангарева, в которых действуют два божественных близнеца, ещё полулюди-полуживотные.) становятся теперь уже всемогущими богами-демиургами и мироустроителями, живущими на небе или в неопределённом пространстве. Таков, например, самоанский Тангалоа, который находится где-то на небе, существовал всегда и пребудет вечно. Тангалоа создал землю и людей, как грозный бог разражается громом, но как культурный герой он научил людей строить дома и лодки. И, так же как прежде мифы о культурных героях, мифы о богах отражают полинезийские представления о мире и жизни, например, миф о сотворении мира. Разные боги носят разные имена, имена одних и тех же богов могут меняться в зависимости от места, но несколько имён встречается на многих островах. Помимо обладавшего разными функциями в разных частях Полинезии Тангароа (Тангалоа, Тагалоа, Таалоа, Каналоа) очень почитаемы были бог Тане — солнечный бог, бог творец и оплодотворитель, олицетворение мужского начала; бог Ронго — бог земледелия дождя и жатвы; и, конечно, появился бог войны по имени Ту. Своеобразное отражение социальной системы проявилось в религии тонганцев. Здесь представления о духах выстроились в многоступенчатую систему. На верхней ступеньке расположилось около трехсот богов. Имена всех не знал никто, но часть из них была известна только правителям и благородным, семьи которых считали одного из них своим покровителем. Покровителем верховных правителей и верховных вождей считался бог войны Тали-и-Тубо, покровителем рода туи-тонга — Хигулео. Знатные тонганцы поклонялись также богу ветра, дождя, растительности и жатвы, покровителю земледелия Ало-Ало. Бог Тангалоа, выудивший из моря острова Тонга, считался покровителем ремесленников и художников. Богам посвящались святилища. Например, Тангалоа служили жрецы из плотников. На следующей ступеньке расположились души умерших правителей, вождей и высшей знати. Они не имели святилищ, но их почитали на священных местах, обычно в месте захоронения. Ниже их располагались души покойных матабуле. Ещё ниже — прислужники богов. Мелкие и злые духи «хотау-поу», расположенные на следующей ступеньке, делали людям мелкие гадости, потому что несчастья могли приносить только боги. На самой нижней ступеньке находился лежащий под землей и держащий её великан Моуи, который был причиной землетрясений, когда он шевелился. На других островах системы духов были проще, но даже на Таити поклонялись не только небесным божествам: Тане, Оро и Таароа, к которым обращались по серьёзному случаю, но и к семейному духу-покровителю Ти, который служил ходатаем по семейным делам перед верховными богами [243, с. 627-632].

Религия полинезийцев развивалась фактически на глазах европейцев, которые отмечали, например, что таитянские жрецы стремились превратить Таароа в верховного бога, возвеличением которого почти низводили на нет роль других богов таитянского пантеона (146, 632), а также, что полинезийские жрецы не только создавали пантеоны, но и сочиняли мифы, угодные высшей знати. Предполагается, что основы общеполинезийской мифологии были выработаны жрецами острова Раиатеа (отождествляемого с легендарной прародиной полинезийцев «Гаваики») в архипелаге Таити. Авторитет полинезийских богов поддерживался молитвами в мараях, где им положено было приносить жертвы. Если на островах Тонга богу земледелия Ало-Ало приносили на празднике урожая ямс, то таитянскому богу войны Оро не только по поводу войны, но при сооружении мараев, по случаю болезни правителя или во время народных смут приносили человеческие жертвы. В жертву обычно приносили захваченных в бою рабов, но также и «преступников», совершивших какой-либо проступок по отношению к правителям, вождям или жрецам. Назначали жертвы именно эти господствующие категории знати, которые на тайном совете выбирали жертву и тайно убивали во время сна или напав врасплох где-нибудь в лесу. Семейство, из которого выбрали жертву считалось обречённым и на повторные жертвы, и таким семьям обычно приходилось убегать в отдалённые места (например, в горы), чтобы не быть полностью уничтоженными. Такие действия служили высшей аристократии средством избавления от опасных противников, устрашения народа и, в конечном итоге, поддержания своей власти. А в одном из самоанских мифов о творце мира и людей Тагалоа сказано, что простые люди возникли из червей, появившихся в результате гниения растений, которыми бог покрыл острова, но в противоположность им правители являются потомками самого Тагалоа, родившись от его связей с женскими духами [243, с. 630-633].

В целом, для протогосударств и раннеклассовых государств характерно складывание многобожия, в котором перемешиваются религиозные веры и культы объединённых племён. Выросшие из тотемических предков родовые, фратриальные и племенные культурные герои по мере превращения племенного союза в государство превращаются в богов. К племенным богам завоевателей, которые в союзе родственных племён, как правило, одни и те же с небольшой разницей в приписываемых им способностях совершать разные сверхъестественные поступки, присоединяются боги завоёванных племён. Подобно тому как во главе государства оказывается верховный вождь или верховный правитель, окружённый мелкими вождями и наместниками, возникают пантеоны богов во главе с верховным богом. Поскольку теперь вожди и их дружины находятся в состоянии перманентной войны, укрепляется вера в наличие у них самой большой маны, постольку и верховный бог обычно становится богом войны, мечущим во врагов молнии-копья, гремящим оружием-громом, гневающимся бурей. Не наблюдая никаких богов в реальной жизни, люди помещали их в дальние неведомые края, на высочайшие горы, за пределы земли на небо или под землю. На небе бывшие культурные герои начинают олицетворяться в виде небесных светил. Особенно большое значение у земледельцев приобретают солнечные боги. Наблюдая растительный цикл от посева до сбора урожая, люди создают образы мужских и женских богов растительности и плодородия, приписывая им свои многократно преувеличенные человеческие эротические способности или способности особенно сексуальных животных: козлов, петухов. Богам для получения хорошего урожая, обеспечения благоприятной погоды, излечения от недугов и т.п. начинают приносить жертвы: плоды, животных и человеческие (главным образом богу войны) [4, с. 305]. Кроме того, с социальной структуры на природу переносятся представления о «хозяевах» лесов, полей, болот, домов. Именно в этот период появляются славянские лешие, водяные, русалки, кикиморы, домовые (вместе с такими разновидностями как банник, гуменник) и прочие хозяева. В славянской религии возникает и вера в хозяина лесных зверей — медведя, для защиты стада от которого до сих пор в глухих деревнях пастухи делают «обход». Точно также возникает представление о хозяевах птиц небесных и рыб речных. По мере разрастания и усиления государства их функции передаются богам. Медведь превращается в Велеса, сокол в Перуна, козел в Ярилу и т.д. Появляются и перевозчики душ в загробный мир. У славян — колпица (Жар-птица или Моголь- птица), у других аисты, утки и прочие крылатые.

Сами главы ранних государств (в исторической науке их обычно неточно называют «священными вождями») начинают рассматриваться как харизматические личности, и харизма правителя считается распространяющейся на всю страну. Люди верят, что, если правитель здоров и силён, то и все подданные будут жить благополучно. Мана правителя обеспечит не только военные успехи, но хороший урожай, значительный приплод скота, здоровье и материальный достаток. Однако, если правитель начинает стареть и слабеть, то он теряет ману, и благополучие подданных убывает. Чтобы этого не произошло, надо старого правителя заменить на бодрого и молодого с сильной маной. Поэтому старых правителей отстраняли и выбирали новых. Часто чтобы возвести во власть нового правителя старого убивали [4, с. 305]. Другой способ сохранения харизмы — назначение наследника (даже ребенка) соправителем. Вспомним, что правитель таити, оставаясь опекуном, формально передавал власть своему первенцу сразу после его рождения.

Отношение к правителю как к харизматической личности и к знати как людям, обладающим выдающимися качествами по сравнению с простыми людьми, характерно для всех народов. Это известно и из наблюдений европейцами в XVII-XX веках за социально отсталыми народами, переходящими к классовому обществу, и из письменных свидетельств античных авторов о протогосударственных образованиях у соседей, и из раскопок захоронений правителей ещё бесписьменных народов. Даже, испытывая влияние более высоких культур, люди рассматриваемой эпохи продолжали относиться к аристократии с суеверным почтением и при жизни и после смерти.

Так, например, достаточно характерно выглядят захоронения местных правителей и знати в Керме, городе, расположенном чуть южнее третьего порога в Верхней Нубии. Эти могилы относятся к XX-XVIII вв.

до н.э. Четыре из них, по-видимому, представляют собой захоронения местных правителей (хотя, как ошибочно полагал их открыватель Дж.Э. Рейзнер, — наместников, правивших от имени царей Верхнего и Нижнего Египта) части Нубии, расположенной в районе Кермы, заселённой союзом нубийских племен донголави. Все эти правители и аристократы похоронены по нубийским обычаям. Как в древненубийских могилах, характерных для язычников Напатско-Мероитского царства, покойники Кермы лежат не в гробу, а по большей части на ложе, что характерно именно для нубийских погребений, в позе спящего человека. Тела завернуты в льняные ткани или шкуры, примущественно бычьи, что характерно для нубийских погребений, но не забинтованы и не мумифицированы как египтяне, обуты в сандалии, снабжены личными украшениями. У покойников на поясах вложенные в ножны кинжалы явно не египетской, но местной работы. Есть и другое оружие. Рядом с ложем располагается необходимое покойному в царстве мертвых его имущество: различные бытовые вещи. Эти предметы по большей части — явно местного происхождения, хотя есть и характерные для египетских погребений. Однако не стоит считать, что мы имеем дело с египетским похоронным обрядом, поскольку нубийцы в эпоху неолита заселяли весь верхний Египет, чем и объясняется сходство египетской и нубийской религии. В погребальные камеры при захоронении были помещены привязанные ремнем живые бараны. Здесь же в соседних камерах значительно меньшего размера или в отдельных погребениях чиновников захоронены также другие люди. Одни из этих дополнительных захоронений — семейные: захоронения жен и детей (среди которых есть и грудные младенцы) сделанны позднее, после смерти хозяев могил. Другие захоронения одновременны с покойным. Одни лежат ровными рядами, иные — беспорядочными группами. Позы тел говорят о смерти от удушья. Перед ложем крупных чиновников или на собственных ложах — тела молодых женщин, хорошо снабжённые всем необходимым для потусторонней жизни. В могилах чиновников средней руки похоронено дополнительно от 1 до 12 человек, в могилах правителей — десятки, а в одной из них 400 человек. Очевидно, что молодые женщины рядом с чиновником — наложницы, а многочисленные сопровождающие — слуги, среди которых телохранители, служители гарема и т.п. Могилы знати покрыты большими насыпями из гальки, окруженными рядом больших камней, предохраняющих от разрушения. Один из огромных курганов завершён конусом из белого кварцита, а полукругом вокруг него поставлено 100 бычьих черепов [87, с. 59, 122, 142, 271, 284-285, 300, 303; 334, с. 32, 39, 65-102, 190] для защиты покойного от нападения злых духов. Таким образом, здесь, в Керме, несмотря на своеобразие религиозных воззрений, четко проявляется характерное для раннеклассовых обществ социальное расслоение, наличие правителей и знати, владеющих классом слуг, культ правителей, которым уготовано удобное местечко в царстве мёртвых.

Следует отметить, что раннегосударственные образования выглядели везде приблизительно одинаково. Это относится не только к социально отсталым народам, наблюдавшимся в последние пять веков европейцами, но и народам, оставившим письменные свидетельства о ранних этапах своей истории и о соседних народах, и даже народы, о которых почти ничего неизвестно из древней историографии, оставили нам археологические свидетельства. В конце эпохи неолита уже появляются погребения значительно различающиеся по составу вложений предметов в могилы [см., например: 202, с. 290]. Имущественная дифференциация особенно усиливается с изобретением выплавки металлов (в коротком «медном веке» и сменившем его «веке бронзы»). Особенно богатые погребения принадлежат вождям и правителям, в которых (например, в 3 тыс. до н.э. на Кавказе в Майкопском кургане) встречается множество изделий из драгоценных металлов, украшенных драгоценными камнями, захоронения домашних животных (позднее, особенно, лошадей) и жён, наложниц и рабов. Всё это должно было сопровождать знатного человека (вождя, правителя, жреца, старосту или удачливого дружинника) в потустороннее царство мёртвых [2, с. 262; 202, с. 291].

С образованием союзов племён и первых государств оседлое земледельческое население живет в поселках, составляющих общину. В общину теперь могут входить как семьи из одного, так и из нескольких родов. Более того, в поселке могут оказаться переселённые слуги, работающие на земле аристократа или в его домашнем хозяйстве. Родовое самосознание ещё сохраняется, но фратрии теряют экзогамию. Постепенно деление населения по родовому признаку уступает делению по признаку территориальному. В новых социальных общностях возникает необходимость в унификации языка. Под влиянием единства экономической, политической и идеологической жизни нивелируются племенные диалекты, среди неродственных племён распространяется либо язык завоевателей, либо язык наиболее многочисленного или наиболее культурного народа. Исчезает языковая непрерывность, свойственная порою целым континентам, когда соседние племена говорили на понятных друг другу языках. Некоторые языки фактически составляют языковые группы, а более отдалённые, содержащие те же по происхождению и смыслу отдельные слова и грамматические формы впоследствии учёные объединят в языковые семьи. Единство политической, экономической и идеологической жизни благодаря единству языка способствовало осознанию этнического единства. Суть в том, что к этому моменту в союзах племён начинают складываться «этносы» [4, с. 278-279, 309-310] (Греческое слово «этнос» первоначально означало членов союза родственных племён, а в современной науке означает народ вообще, безотносительно к типу этнической общности.). Примером этноса, относящегося к рассмотренному периоду социальной истории, являются гунантуна с полуострова Газель на острове Новая Британия или маори Новой Зеландии, анты у восточных славян, бургунды у германцев. По мере возникновения и развития государств, состоящих из господствующего союза племен и подчинённых иноплеменников, социальное положение которых становится приблизительно одинаковым, возникает национальное самосознание, выражающееся в осознании себя единым народом (Этнографы и здесь применяют термин «этнос».)» хотя и разделённым на аристократию из потомков завоевателей и части знати завоёванных племён; простого народа, состоящего из лично свободных потомков завоёванных, выплачивающих подати властителям; а также находящихся в феодальной зависимости людей. Стоящие на краю общества рабы обычно продолжают рассматриваться как инородцы, принадлежащие к другому этносу, и лишь с течением длительного времени их потомки, остающиеся в рабской зависимости, когда забывается их происхождение, начинают причисляться к основному этносу.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>