Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ИСТОРИЧЕСКАЯ И ПРАКТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРОЛОГИЯ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

ПРАКТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРОЛОГИЯ

МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ В КУЛЬТУРОЛОГИИ

Особенности методологии изучения культуры, объект и предмет, рациональное и иррациональное в культурологических исследованиях. Исследовательские подходы и исследовательские методы. Общенаучные и специальные методы исследования явлений культуры. Нестандартные методологии при исследованиях культуры.

Особенности методологии изучения культуры

В практике науки, точнее, в практике разных наук, используются различные подходы и методы исследования. Под наукой привычно понимается вид человеческой деятельности, направленной на получение, обоснование и систематизацию объективных, истинных знаний о мире. Научное познание предполагает обращение внимания исследователя (как субъекта познания) к тому, что является объектом (объектами) изучения. Для получения истинного знания исследователь и осуществляет различные методические процедуры, оперируя с объектами (анализируя, сопоставляя, обобщая исследовательский материал, хотя бы мысленно). При этом любая научная методология стремится к исключению субъективного отношения исследователя к тому в объекте, что стало предметом его исследования. Ибо он стремится получить знание не мнения о фактах, а знание фактов, того, что есть на самом деле, независимо от его отношения. И это вполне эффективно в рамках естественнонаучного знания и даже некоторой части знания гуманитарного. Тех областей науки, в которых мы имеем дело с познанием объектов как не зависимых от человека. Но что касается ряда гуманитарных наук, философии и культурологии, познавательная ситуация представляется более сложной.

Как-то современный философ М. А. Киссель в своих лекциях пересказал студентам философского факультета ЛГУ запальчивое утверждение датского философа Серена Кьеркегора. Тот заявлял: пусть наука изучает солнце, луну и звезды, но изучать подобным образом человеческий дух есть богохульство! Киссель обратил внимание на то, что Кьеркегора в советское время упрекали за антинаучность его установок. Но ведь в его утверждении нет и грана антинаучности. Он не только говорит о необходимости и возможности научного изучения объективного мира, но и не против изучения человеческого духа. Он против познания человеческого духа способами (сейчас мы сказали бы методами), используемыми наукой его времени, которая стремится получить объективное знание о том, что не может рассматриваться как безличный объект.

Когда мы обращаемся к познанию не просто объективного мира, а человека, и человека нс как организма, а как духовного существа, проблема познания чрезвычайно усложняется. Недаром естествен- ники-ученые иногда сомневаются в научности той же культурологии. И у этого сомнения есть основания. Что за наука, объект познания которой — культура — имеет порядка 500, а то и более определений. И. Кант заявлял, что во всяком знании столько истины, сколько в нем математики. В культурологии математики — ноль. Следует ли из этого, что культурология — не наука? Не обязательно. Возможно, следует расширить понятие научности и исследовать особенности культурологии как неординарной науки — тс особенности, которые связаны с особенностями предмета изучения. Это ведь не природа, не объективный окружающий человека мир.

Уже неокантианец Г. Риккерт рассматривал культуру как нечто противоположное природе, ибо: «...во всех явлениях культуры мы всегда найдем воплощение какой-нибудь признанной человеком ценности... в объектах культуры, следовательно, заложены (haften) ценности»1. Риккерт различал поэтому «науки о природе и науки о духе». Первые, но его мнению, пользуются генерализующими (обобщающими) методами, а вторые — «индивидуализирующими», так как «значение культурных процессов покоится в большинстве случаев в их своеобразии и особенности»[1] [2].

Культуру пытаются изучать но-разному. В том числе и методами, близкими к естественнонаучным, как нечто объективно наличествующее. Подходы к изучению культуры разнятся в зависимости от того, каково ее исходное понимание. «Неестественные» науки, обращаясь к носителям ценностей культуры (вещам, знакам, сооружениям, орудиям, текстам и т. п.) интересуются не предметностью, а самими ценностями, духовным содержанием, ценностными смыслами предметов или действий. Любого антрополога интересует человек и человеческое в мире. Антропология культуры специфична, ибо се интересует именно мир ценностного бытия человека.

Различия в подходах к изучению культуры диктуются нс только тем, что понимается под культурой вообще, но и тем, какие грани, стороны, моменты культуры представляются исследователям важнейшими, определяющими, и тем еще, какие методологические принципы находятся в основании данных исследований. Некоторые из ученых настаивают на исключительной важности какого-то одного подхода (внутри которого выделяются разные методы). Другие пытаются совмещать ряд подходов. Существенно и то, исследуется ли явление культуры в статике или динамике, развитии, в том числе историческом.

Безусловно, культура и ее ценности могут и должны исследоваться по-разному. Но в любом случае, при любом исследовательском подходе к изучению культуры, сложность состоит в том, что культура и ее ценности есть нечто, что в процессе исследования с самого начала как бы перестает быть самим собой. Это очевидно демонстрируют попытки применения структурно-функционального метода при изучении явлений художественной культуры (словесности, в частности). Ю. М. Лотман, например, и позже некоторые другие исследователи, пытались представить каждый, даже мельчайший элемент структуры художественного текста как осмысленный, и смысл произведения искусства в целом — связать с осмысленностью каждого элемента. Структуралисты хотели от рассмотрения структуры текста (вроде бы формальных его элементов) выйти к смыслу целого.

Попытки применения структурного анализа были интересны и небесполезны. Но результаты не соответствовали исследовательским ожиданиям. В упоении структурированием как-то забылось, что анализ есть анализ. Что бы мы ни анализировали — стихотворение или живую клетку, — добиваясь полного знания структуры целого, мы вынуждены осуществлять вмешательство, которое уничтожает живую целостность объекта исследования. При этом полное установление всех структур и их связей исключено, а главное — даже хорошее знание структур зачастую нс приближает к постижению смысла целого.

Структурное изучение явлений художественной культуры, формальный подход к предмету исследования целесообразны в определенных пределах — для раскрытия и описания некоторых элементов и их связей в составе художественного произведения. Но «если мы описываем группу связей с помощью замкнутой и связной системы понятий, аксиом, определений и законов, что со своей стороны может быть снова представлено в виде математической схемы (к чему и стремятся структурализм и некоторые принципы системного подхода), то мы фактически изолируем и идеализируем эту группу связей — с целью их научного изучения. И даже если достигнута полная ясность, то всегда остается неизвестным, насколько точно соответствует эта система понятий реальности»[3].

Значит ли это, что нужно совсем отказаться от подобных структуралистских описаний, от методов структурного анализа? Ни в коей мере. Но это значит, что такие описания требуют интерпретации и сами по себе не ведут к пониманию смысла и ценности целого, ценности эстетических и художественных явлений.

Кроме структурно-функционального и некоторых других, менее привлекающих внимание, есть еще методологический подход к выявлению смысла и ценности эстетических и художественных явлений, который, кажется, позволяет уйти от излишних объективизма и гпосеологизма, преодолеть вульгарность чрезмерного социологизма и при этом осмыслять эстетические феномены в их целостности. В таком подходе присутствует нечто от феноменологии и герменевтики (методов гуманитарных исследований, о которых будет сказано дальше).

Исходным для такой методологии является то, что смысл и ценность, к примеру, произведения искусства, существуют и раскрываются только как взаимодействие, как диалог смыслов и ценностей. В становлении такого рода подхода в СССР значительную роль сыграли работы М. Н. Бахтина. Позже проблемы диалогичности мысли, в том числе и творческой, специально рассматривал В. С. Библср. Библср напомнил, что согласно концепции Л. С. Выготского «мысль не выражается, а совершается в слове»2. Это утверждение касалось порождения вообще мысли во внутреннем диалоге, во внутренней речи. Но ведь если говорить о художественной мысли, то тем более! Поэт-дадаист Тристан Тзара заявлял, что мысль рождается во рту. М. М. Бахтин выражался по этому поводу иначе, констатируя, что «событие жизни текста, то есть его подлинная сущность, всегда развивается на рубеже двух сознаний, двух субъектов»[4]. А из этого следует, что какой бы знаковой системой ни обеспечивалось искусство, «целое высказывание — это уже не единица языка... а единица речевого общения, имеющая нс значение, а смысл (то есть целостный смысл, имеющий отношение к ценности, к истине, к красоте и т. п. и требующий ответного понимания, включающего в себя оценку)»2. Естественно, при таком подходе осмысление художественных явлений (именно осмысление, для которого исследование, анализ — необходимы, но подсобны) и попытки выражения этого осмысления сами имеют диалогический характер. Это первое. Второе — то, что и осмысление и выражение его в данном случае неизбежно пристрастны, эмоционально окрашены. И третье — то, что при нормальном использовании осмысления искусства в целях воспитания, просвещения, развития эстетической и художественной культуры — ситуация эмоционального диалога вполне естественна. Ибо размышление, выражаемое вовне, совершаемое в диалоге (хотя бы внешнем и однонаправленном) всегда неоднозначно, многомысленно, чувственно подвижно, содержит в себе разнообразные подтексты, которые нельзя просто снимать, если речь идет об эстетических феноменах. Ведь результат общения, к которому стремятся, — рождение эстетического чувства, эстетического и художественного понимания. Для этого необходимо творчество эмоционального мышления того, кого просвещают, воспитывают, развивают, с кем общаются. Воспитатель, скажем, должен суметь помочь «родиться» красоте художественного произведения, эстетического явления, подобно тому, как Сократ помогал рождению истины. Подобно, но не так же. Помочь родиться не какой-то безличной красоте, не какому-то объективному смыслу и объективной ценности, и не убедить в своем понимании, и не передать свое чувство (это невозможно). А возбудить чувство в воспринимающем. И исследователя искусства это тоже касается. Известно, что и полюбить и испытать эстетическое наслаждение можно только самому. И почувствовать и оценить эстетически автора, эпоху, красоту, гармонию (так же как и безобразие и дисгармонию) можно только тогда, когда при возникновении диалога с произведением искусства, текстом и с его осмыслением кем-то другим, — родятся новый смысл, новая ценность, новое эмоциональное представление о том и о другом. Новое — нс значит совершенно отличное от других, но значит, что оно именно личностное. И только в этом случае оно становится живым моментом культуры. И осмысленным в своей культурной явлености.

Все, что сказано выше об особенностях исследования, касается любых явлений культуры. Методология ее изучения весьма специфична. И специфика познания культуры во многом определена своеобразием объекта и предмета исследования. Объект исследования — культура (или культуры, или явления культуры) всегда наличествует в своем духовном бытии в качестве духовной реальности. И предметом культурологического исследования, то есть тем, па что именно направлено внимание исследователя, оказываются какие-то аспекты духовного бытия, чаще всего ценностные смыслы, чистая объективность которых (независимость от субъекта, в том числе и от познающего) представляет собой малопродуктивную абстракцию. Очевидно поэтому то, что в методологии культурологических исследований соотношение рационального и иррационального подходов отлично от того, каково это соотношение в естественнонаучном постижении мира.

  • [1] Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре. М., 1998. С. 55.
  • [2] Там же. С. 101.
  • [3] Там же. С. 82. - Выготский Л. С. Мышление и речь. М.-Л., 1934. С. 282.
  • [4] Бахтин М. М. Проблема текста. Опыт философского анализа // Вопросы литературы. 1976. № 10. С. 149. - Там же.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>