Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Противостояние механицизма и интуитивизма

Если целостность ренессансного мировосприятия не позволяла обособиться непосредственно-интуитивному восприятию мира и расчленяющему его анализу, то в XVII веке это разъединение произошло, порожденное противостоянием сохранявшего свое влияние религиозного сознания и стремительно развивавшегося научного мышления, непосредственно связанного с проникновением механизмов во все сферы бытия, от производства до частной жизни горожан.

В уже цитированном исследовании истории техники в контексте развития европейской культуры Л. Мамфорд подчеркнул, что хотя «все инструменты современной технологии: маятник, печатный станок, гидравлическое колесо, магнитный компас, ткацкое ремесло, токарный станок, порох, бумага, не говоря уже о математических знаниях, химии и механике», — существовали уже в культурах китайцев, арабов, греков и были первыми шагами на пути к машине, и хотя все эти народы «обладали большой технической сноровкой», однако только народы западной Европы сумели поднять точные науки и технику на такой уровень, на каком «весь их образ жизни был приспособлен к действиям и способностям машины».

пз

«В техническом отношении, — писал Дж. Бернал, — это был век неуклонного прогресса, как по масштабам, так и по достигнутым результатам», и его влияние на сознание европейского общества едва ли не более значительно, чем во все предшествующие века — начавшаяся механизация материального производства, мореплавания, военного дела, а в известных пределах и быта меняла структуру общественного сознания и его проявлений в науке, философии, искусстве: характерными его чертами оказывались неизвестные ренессансной ментальности механицизм и аналитичность. Очень емко описал этот процесс один из самых основательных его исследователей Б. Г. Кузнецов. Он отметил, прежде всего, значение великих географических открытий, подготовивших эпохальные научные открытия XVII века — века Н. Коперника, И. Кеплера, Г. Галилея, И. Ньютона, благодаря которым европейцы «усвоили множество новых географических, геологических, физических, химических и биологических знаний»; эти открытия и морская торговля дали толчок мануфактурному производству и кораблестроению, сделавшему небывало быстрым «технический прогресс»; в частности, именно запросы мореплавания обусловили успехи в конструировании многих физических приборов — подзорных труб, секстантов, навигационного инструмента. «Для механики, — подчеркивает историк, — наибольшее значение имело спорадическое применение машин в мануфактурном производстве», и это оказывало прямое влияние на развитие науки, в которой нуждались и металлургия, и гидротехника, и строительство мельниц, и военная техника. «Динамика XVII в., подготовленная развитием прикладной механики и особенно применением машин, сформулировала простые законы, которые стали идеалом научного объяснения для всего естествознания на очень долгий срок». И именно «в этой атмосфере механические знания стали механическим мировоззрением».

Для истории культуры чрезвычайно важен этот переворот — в точном смысле слова! — в общественном сознании, в самой методологии мышления: если мифологическое сознание во всех его модификациях, господствовавшее в доренессансной культуре, осуществляло имманентную ему операцию перенесения на материальные объекты природы духовных качеств человека (так рождались добрые и злые духи, из которых выросли затем антропоморфные образы богов и чертей), то научное мышление в его первоначальной механистической форме производило обратную операцию — переносило на социальную, куль- турную, духовную сущность человека свойства и структуры материальных объектов, и не только природных, биологических, типа гоббсо- вой метафоры «человек человеку волк», но и технических, машинных! Так рождалась познавательная операция, которую в XIX веке назовут «позитивистской редукцией», то есть сведением высшей формы бытия к низшей, сложного к простому. Оно и неудивительно — познание простого легче познания сложного и потому дается раньше, провоцируя науку при обращении к сложному переносить на него знание более

простого. Характерный пример — утверждение Т. Гоббса в полемике с Р. Декартом, что «Дух есть лишь движение в определенных частях органического тела».

Вместе с тем, поскольку более простое не «атомарно», а неоднородно, его познание требует анализа — то есть расщепления целого на части и все более и более глубокого исследования каждой в расчете на то, что из последующего суммирования знания частей можно будет получить знание целого. Только XX век, в учениях холизма и теории систем, вскроет наивность таких представлений, установив, что целое больше, чем совокупность составляющих его частей, — больше на их связи и взаимодействия, образующие структуру целого. Но механицизм тем и отличается от системного мышления, что имеет дело с механизмами, расчленение которых позволяет потом производить их сборку, заменяя в случае необходимости вышедшие из строя части новыми. Именно так и рассуждал Т. Гоббс: «...Всякий предмет лучше всего познается благодаря изучению того, что его составляет, подобно тому, как в автоматически двигающихся часах или в любой сложной машине нельзя узнать назначения каждой части и каждого колеса, если не разложить эту машину и не рассмотреть отдельно материал, вид и движение ее частей».

Справедливо отметил в свое время Е. Ситковский, комментируя издание русского перевода «Трактата о системах» Э. Б. Кондильяка: «объективные условия развития естествознания в XVII—XVIII веках более благоприятствовали индукции и анализу, чем синтезу». Одна из последних работ, специально посвященных данной теме, — содержательная монография А. Г. Погоняйло «Философия заводной игрушки или апология механицизма». Однако два момента, недостаточно акцентированные в литературе, следует высветить, изучая историю культуры, — я имею в виду генезис данных ментальных структур и масштаб их проявления.

Размышление над первой проблемой сразу же направляется тем простейшим наблюдением, что само понятие «механицизм» произ- водно от слова «механизм»; и действительно, такой метод мышления мог — и должен был! — сформироваться в эпоху появления разнообразных механизмов в жизни общества, и не только в производстве, но и в военной технике, и в торговле, и в быту, начиная с механических часов и кончая разного рода механическими игрушками (вот почему неакадемическое понятие «заводная игрушка» могло быть вынесено в заголовок только что названного, по содержанию вполне академического, исследования; его автор убедительно показал, что в XVII веке часовой механизм воспринимался как «символ мироздания», знаменуя «прощание с возрожденческой натурфилософией»; хотя «повсеместное появление часов совпадает с началом Возрождения», подчеркнул он, только в середине XVII века к часам был приспособлен в качестве регулятора точности хода маятник и изобретена пружина, что «произвело революцию в часовом деле, многократно повысив точность и удобство измерения времени»). Во всяком случае, никто не сравнивал ни

строение мироздания, ни устройство организма человека с работой часового механизма, как это сделал один из величайших представителей философии XVII столетия Р. Декарт. Он мог сравнивать человека вообще с машиной как «самодвижущимся механизмом» только потому, что ему и его современникам были известны разнообразные «машины, изобретенные людьми». Французский философ не был одинок в такой постановке вопроса — англичанин У. Гарвей, еще до классика рационализма, в труде «Анатомическое исследование движения сердца и крови животных», чьи выводы были основаны на экспериментах, доказывал, что организм представляет собой своего рода машину, в которой кровообращение осуществляется по законам механики. Сто лет спустя Ж.-О. Ламетри опубликует трактат с вызывающим названием «Человек-машина».

Проникновение в саму структуру мышления европейцев таких качеств, как механицизм и неразрывно с ним связанный аналитизм, дало о себе знатьи в педагогическом программировании, и в политической идеологии и в художественном творчестве. В литературе и искусстве, наиболее, казалось бы, чуждых принципам анализа, расщепления целого на части, представлению организма как механизма, XVII век сформировал жанровые структуры, которые образовывались именно эмпирико-аналитическим путем: таковы испанская «плутовская повесть» и французский «комический роман», строившиеся по принципу «нанизывания», как на нитку, по меткому сравнению В. Б. Шкловского, множества эпизодов из жизни главного героя, а его характер «складывался» из его действий в следовавших другом за другом эпизодах; таков был групповой портрет в живописи, жанр родившийся в эту эпоху в Голландии и получивший распространение за ее пределами: картина формировалась по-началу как такое же, но расположенное не в фабульном времени, а в картинном пространстве, «сложение» портретируемых лиц. Этот эмпирически-перечислительный художественно-творческий метод совпадал с тем методом индукции, который Ф. Бэкон обосновывал, прокладывая дорогу опытному научному знанию. Примечательно, что Рембрандт, нарушивший в «Ночном дозоре» данную традицию и превративший групповой портрет в целостный образ коллектива стрелков, встретил полное непонимание и неприятие заказчиков — художественное мышление гения опережает свое время, но тем самым подчеркивает характер господствующего вкуса его современников.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>