Полная версия

Главная arrow Культурология arrow ВВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЮ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Глобализация культурных процессов и прекращение противостояния «Запад — Восток» и «Север — Юг»

Понятие «железный занавес», образно обозначившее разрыв союзнических отношений СССР и его военных соратников, имело не только политический, но и культурный смысл: идеологи большевизма, и при жизни И. В. Сталина, и после его смерти, делали все возможное, дабы оградить духовную жизнь страны от «растлевающего влияния буржуазной идеологии». Но едва начался процесс демократизации всех государств распавшегося Советского Союза, не говоря уже о странах бывшего «социалистического лагеря», стали возникать широкие и интенсивные культурные контакты недавних идеологических противников. Они сказывались, разумеется, не столько на лишенной каких- либо стимулов для изменения своих устоев культуре демократических стран (тем более, что крах советского строя привел к катастрофическому падению авторитета коммунистических партий и социалистической идеологии во всем Западном мире), сколько на культуре бывших «социалистических наций», по сталинской терминологии. В результате общая структура духовной жизни бывших советских республик, в той мере, в какой они изживали наследие тоталитаризма, приближалась к строению культуры буржуазно-демократических стран: во всех сферах деятельности стало возможным свободное сосуществование разных политических партий, газет и издательств противоположной идеологической ориентации, всевозможных педагогических программ, философских концепций, религиозного и атеистического мировоззрений, художественных стилей. Правда, уровень культуры — и правовой, парламентской, и экономической, и организационно-управленческой, и бытовой — пока еще не слишком высок, но это естественно, если учесть полное отсутствие демократических традиций в стране, которая сохраняла на протяжении всей истории советской власти основы самодержавно-феодального строя, его идеологиию и психологию; потому процесс выхода на новую ступень культуры начинался так же, как в XVIII—XIX веках в Америке — со стадии «мафиозного капитализма».

Вместе с тем, Россия пошла в поисках демократии дальше, чем Китай, Северная Корея, Туркменистан, дальше даже, чем Белоруссия и Украина, и это укрепляет уверенность в будущем энергичном развитии данного процесса в XXI веке.

Существенно изменилось в это время и взаимоотношение региональных культур, ибо неуклонно и все более широко стали развиваться связи Запада с Востоком и Югом — прежде всего практические, в сферах производства и торговли, медицины и спорта, затем дипломатические, политические, туристические, наконец, информационные, начиная со сфер образования и науки и кончая искусством и массовыми коммуникациями. В результате сложившееся на Западе мироощущение начало проникать в культуру других регионов, хотя и встречало здесь сопротивление традиционных форм мифологического сознания и культовых практик — в Африке, например, со стороны получившей немалое влияние идеологии «негритюда» с ее лозунгом «Африка для африканцев», а в Европе со стороны расистских организаций, типа партии Ле Пена во Франции, с их симметричным лозунгом «Европа для европейцев»... Все же объективной логикой общественного развития интеграционные процессы берут верх и все шире захватывают поверхность нашей планеты: так, по заключению исследователей, в наше время «литературы Востока являют собой сложную картину переплетения и взаимодействия различных художественных методов... — смешение романтических и реалистических тенденций» при одновременном взаимодействии «модернистских тенденций» с активизацией традиционалистских позиций во имя сохранения национальных черт каждой местной культуры.

Проблема, которая тут возникает, в сущности нам уже знакома — она стояла перед Россией в XVIII веке, когда волею Петра страна приобщалась к европейской цивилизации, порождая драматические размышления над связью вестернизации и национальной самобытности русской культуры. Что бы ни говорили фанатичные противники ее европеизации, процесс этот оказалось невозможным остановить и, тем более, повернуть вспять. Вместе с тем, неопровержимый критерий практики свидетельствовал: органическое соединение усваиваемого и самобытного, традиционного и новаторского, восточного и западного не только возможно, но и продуктивно, оно безмерно обогатило русскую культуру; доказательствами тому, нелишним будет повторить это, обращаясь к нашим неославянофилам, стали творчество А. С. Пушкина и М. И. Глинки, архитектура Санкт-Петербурга и классический балет, философские учения А. И. Герцена и В. С. Соловьева, наконец, встретившая единодушное признание русской интеллигенции идея Ф. М. Достоевского о свойственной русской ментальности «всемирной отзывчивости».

В этой связи должен рассматриваться и особенно важный для россиян вопрос о перспективах развития нашей страны, а значит об определяющем ее развитие аттракторе. На протяжении последних трех столетий перед Россией стояла непрерывно обсуждавшаяся проблема — быть ей европейской страной, или сохранять древние азиатские корни, или искать некий третий путь, который определил бы ее особо место и особую миссию в жизни человечества. П. Я. Чаадаев писал, например, в 1836 году, что «мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого». Обсуждение этой коренной для России проблемы, практически поставленной Петром Великим, продолжается по сей день. Одно из теоретически обоснованных суждений на сей счет, «закрывающих» XX век, сформулировано Л. И. Семенниковой в обобщающем историю страны исследовании «Россия в мировом сообществе цивилизаций»: «Множество народов с разной цивилизационной ориентацией, входивших в состав государства (когда больше, когда меньше, но всегда — много), превращало Россию в неоднородное, сегментарное общество. Это означает, что существует не одна (русская) Россия, а много “Россий” в одном государстве», причем острота ситуации состоит в том, что живущие в ней народы «исповедуют ценности, которые не способны к сращиванию, синтезу, интеграции... Мусульманские, ламаистские, православные, католические, протестантские, языческие и другие ценности нельзя свести воедино, подчинить православию»; поэтому, заключает историк, российская цивилизация «не может быть выражена в рамках альтернативы “Восток — Запад”» и «не является самостоятельным цивилизационным типом (Евразия, например)», но «представляет собой цивилизационно неоднородное общество», «конгломерат народов», объединяемых только «мощным, централизованным государством с великорусским ядром». «Россия представляла собой как бы “дрейфующее общество” на перекрестке цивилизационных культурных полей», и «при крутых поворотах исторические вихри “сдвигали” страну то ближе к Западу, то ближе к Востоку».

История российского самосознания представляет тут особый интерес, так как и географическое положение страны, и история ее взаимоотношений с восточными и с западными соседями объясняет разработанную русской эмиграцией в 20-е годы концепцию «евразийства», не получавшую у нас признания до недавнего времени. Сейчас она оживает, востребованная практикой — необходимостью восстановления разорванных распадом СССР экономических, политических и духовных связей между обретшими суверенитет республиками. В этой связи характерными представляются мне и труды В. Шубарга, осмыслявшего преодоление Россией разрыва Запада и Востока как проявление исторической необходимости духовного объединения человечества (как бы наивно ни было его понимание такой необходимости). Современное евразийство является, конечно, не простым повторением идей Н. Трубецкого и его единомышленников (недавно создано «Евразийское экономическое сообщество», и нельзя не согласиться с С. Н. Пушкиным, что «современных евразийцев следует считать все же не неоевразийцами, а постевразийцами»), но расширением самого представления об исторической необходимости развития интегративных процессов в отношениях между народами этих регионов, и не только в ближайшем евразийском пространстве в пределах бывшего Советского Союза, а во всеохватывающем культурном пространстве нашей планеты. Безусловно верна позиция Н. А. Назарбаева, рассматривающего перспективу «Евразийского Союза» как развитие экономических и культурных связей «между тремя быстро растущими регионами — Китаем, Россией и Мусульманским миром»; независимо от того, будет ли именно Казахстан — географический «центр Евразии» — «связующим звеном» в этом процессе, как полагает Н. А. Назарбаев, или же стать им больше оснований у России, существенно лишь то, что и лидеры, и народы трех названных регионов, и самого Казахстана, и других государств Средней Азии, Ближнего, Среднего и Дальнего Востока, раньше или позже осознают архаичность всех форм национализма, ибо он разъединяет народы, отгораживает каждый от других, то есть возвращает человечество к свойственным феодализму, а им унаследованным от первобытности, раздробленности, разобщенности, а тем самым к неизбежным конфронтациям, доходящим до военных столкновений.

Война и была законом отношений между народами на протяжении всей истории человечества вплоть до середины XX века. В обзоре зарубежных исследований истории войн В. А. Шнирельман приводит данные норвежских специалистов: «...За последние 5600 лет человечество вело более 14 500 войн, т.е. по 2,6 войны в год». Мы знаем, что к этому способу разрешения социальных и даже конфессиональных противоречий и поныне прибегают те, чье бытие и сознание «задержались» на ступени «Мыони»: им известно только одно право — право вооруженного насилия, поскольку «они» десубъективированы, то есть приравнены к животным, а значит по отношению к ним правомерны порабощение, продажа, убийство.

Между тем, уже после Первой мировой войны для предотвращения военных конфликтов средствами политического диалога было изобретено специальное учреждение — Лига наций. Однако справиться с возложенной на нее миссией она не смогла — не смогла потому, что практические интересы тоталитарных государств перевешивали чисто нравственные запреты, которые им противопоставляла эта организация (проводившиеся ею дебаты получили точное название «диалог глухих»). Созданная после Второй мировой войны Организация Объединенных Наций отличается от Лиги Наций не только охватом всех стран мира, хотя и это существенно, а прежде всего тем, что за ее дискуссиями стоит угроза применения смертельного для человечества атомного оружия, и владеющие им державы вынуждены находить способы несилового разрешения межгосударственных конфликтов. Развитие ядерной энергетики, другие технологические проблемы, чреватые экологическими катастрофами (загрязнение промышленными отходами земли, воды и воздуха), возможность генной инженерии распространять действие своих технологий на генофонд человека, — все это расширяет сферу регулирующего воздействия ООН и на жизнедеятельность человечества в условиях мира, превращая ее в зародыш будущего Мирового Правительства. Об этом говорит и создание при ООН специального культурологического подразделения — ЮНЕСКО, активно способствующего развитию интегративных процессов в сфере культуры как духовной силы, альтернативной физическому, вооруженному насилию, то есть войне, террору, революционным переворотам. Так впервые в истории человечество начинает осознавать свое общечеловеческое единство условием своего самосохранения.

В 1987 году Международная комиссия по окружающей среде и развитию под руководством премьер-министра Норвегии Г. X. Брундтланд представила Генеральной Ассамблее ООН доклад под выразительным названием «От единой земли к единому миру», являющийся обстоятельным исследованием сложившейся к этому времени экологической ситуации и перспективам ее разрешения в ходе социально-экономического развития человечества до 2025 года (на русском языке он был опубликован в 1989 году отдельной книгой, насчитывающей более 300 страниц) . Главная мысль доклада — возможность решения экологических проблем лишь при условии объединения человечества, поскольку ни одно государство, ни один регион, даже Запад, самостоятельно сделать этого не может. В докладе осторожно сказано: «мы не предсказываем прогрессивного ухудшения состояния окружающей среды», однако прошедшие с тех пор годы показали, что ситуация становится все более и более сложной, и только объединение человечества является условием предотвращения экологической катастрофы. Но для этого культура XXI века — ибо XX с этой задачей не справился, хотя уже начал ее осознавать — должна решить главную социально-психологическую проблему: суметь преодолеть, с одной стороны, порожденный Западной цивилизацией культ эгоцентрического «Я», а с другой, сохраняющееся на Востоке подчинение «Я» конфессиональному, государственному, бытовому, гендерному «Мы», не возвращаясь, однако, к еще живучему на Юге первобытному растворению «Я» в «Мы» (ведь «более восьмидесяти процентов населения Тропической Африки по сей день живут почти так же, как жили их предки», — пишет один из самых больших знатоков африканской культуры В. Б. Мириманов). Великая историческая роль культуры нашего времени и состоит в том, чтобы сформировать в человечестве сознание диалектического единства «Я» и «Мы», то есть единства Свободной Творческой Личности и Человеческого Рода, бытие и развитие которого есть единственная реальная абсолютная ценность.

В этой связи не могу не заметить, что безусловно поддерживая стремление таких сильных современных философов, как В. Н. Сагатовский и В. П. Бранский, восстановить в системе философских категорий понятие «Абсолют», освобожденное от его былой религиозно-мистической трактовки, я не могу согласиться с предлагаемыми решениями данной задачи — в одном случае слишком широким, рассматривающим Абсолют как «уровень бытия», то есть онтологизирующим его, а в другом слишком узким, сводящим Абсолют к качеству человека, что влечет следующую аксиологически-эстетическую цепочку его модификаций: «Абсолютный человек — абсолютный идеал — абсолютный образ — абсолютное художественное произведение — абсолютное сопереживание»; представляется более теоретически корректным считать Абсолютом человечество, поскольку данная форма бытия абсолютна не «вообще», а для каждого представителя этого рода и для каждой его части (расы и нации, пола и поколения, сословия и класса, конфессии и профессии) — абсолютна не только в том смысле, в каком существование целого абсолютно по отношению ко всем его частям, но и в том, более конкретном, в каком каждый индивид и каждая общность обязаны человечеству как целому самим своим физическим и духовным существованием, унаследованным от бесконечной череды предков и становящимся, в свою очередь, преходящим звеном (относительно крупным или мельчайшим звенышком) в непреходящем существовании этого целого. Такое понимание Абсолюта кажется мне предпочтительным и в общетеоретическом философском контексте, и в контексте современной практической деятельности, в которой, как было показано, «человечество» из чисто умозрительной абстракции становится операциональным социально-культурологическим и экзистенциально - аксиологическим понятием.

А в этом свете становится ясным и то, что именно на нынешнем этапе истории социальной философии столь важное место заняла в ней «глобалистика» — уже упоминавшееся направление, рожденное в деятельности Римского клуба. Рассматривая историю идеи глобализации как постижение всемирного масштаба протекающих в жизни современного человечества процессов, Р. Робертсон писал в обобщающей монографии «Глобализация: Социальная теория и глобальная культура» (увидевшей свет в 1992 году, и переиздававшейся в 1993, 1994, 1996, 1998 и 2000 годах): «Такие обществоведы и социологи XIX века, как Конт, Сен-Симон и Маркс, сделали то, что сейчас называют социализацией, центральной идеей своего аналитического, в такой же мере, как и политического, творчества». Однако классики социологической мысли стояли перед проблемой «двуликого Януса» — одновременностью принципов «национализации» и «глобализации»дилеммой, требовавшей и теоретического, и практического решения (завершающая эту книгу библиография насчитывает несколько сот названий книг и статей, посвященных данной проблематике, и их перечень далеко не полон — он не включает ни работ российских ученых, ни книг Э. С. Маркаряна, разработавшего в 80-е годы в Ереване исследовательский проект РЭНЭ — Региональный эколого-ноосферный эксперимент).

Закономерны поэтому появление в исторической науке в 80-е годы XX века «миросистемной» концепции И. Валлерстайна и ее широкое влияние на общественную мысль — она рассматривается в литературе по глобалистике как один из аспектов осмысления современного бытия и развития человечества (эта концепция была предметом специального обсуждения московских ученых в 1996 году). Характерно само обращение историка к понятию «система» для определения целостного бытия человечества, взаимосвязанности всех его национально-государственных составных частей, а затем и освоение синергетических идей И. Пригожина все более широким кругом и западных и российских философов и культурологов при переходе от анализа строения и функционирования социокультурных систем к объяснению процессов их развития.

Особый интерес, с точки зрения проблематики нашего курса, представляет роль культурологического аспекта жизни человечества на современном этапе его истории. Р. Робертсон подчеркивал: «Необходимо прямо признать культурный фокус того, что часто называют мировой политикой. Мы должны все более отчетливо понимать, что поскольку экономические проблемы имеют громадное значение в отношениях между обществами и в различных областях транснациональных контактов, отношения эти становятся существенным предметом культурных обстоятельств... Можно было бы даже сказать, что на разных уровнях все в интернациональной политике культурно», то есть что мы находимся «в периоде глобальной культурной политики (и, конечно же, в периоде гораздо большей степени политизации культуры...)». Одну из глав своей книги он так и назвал: «Культурный поворот».

Вот почему в теоретическом осмыслении сложившейся в наше время уникальной ситуации и состоит главная задача современной философии — ведь ни одна другая дисциплина решить ее неспособна. Как бы ни были поэтому привлекательны различные маргинальные размышления нынешних философов, деконструкции текстов, рассуждения о теле, о смерти, о «симулякрах» и «складках», они не могут заменить доступный лишь философской рефлексии анализ начавшейся на рубеже веков и тысячелетий грандиозной культурной революции — процесса, который можно сравнить лишь с рождением человечества. Овладение системно-синергетическим мышлением дает реальную возможность осмыслить происходящее как движение от хаоса, господствовавшего в мире в XX веке, в направлении, отвечающем зову аттрактора из третьего тысячелетия.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>