Полная версия

Главная arrow Литература arrow ИСТОРИЯ ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XX ВЕКА

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Есть ли в Швеции постмодернизм? Шведская проза последней трети XX — начала XXI века

Существует представление, что жить в эпоху постмодерна и быть свободным от его влияния невозможно. Однако в Швеции к этому направлению существует особое отношение. Термин «постмодернизм» отсутствует во многих шведских литературоведческих работах, в том числе в учебниках и в обобщающих трудах по шведской культуре. В качестве примера, помимо поэзии, приводился единственный прозаический текст — роман Стига Ларссона (Stig Hakan Larsson, р. 1955) «Артисты» («Autisterna», 1979)]. Его произведение было примером фрагментарного текста, в котором действовал безымянный герой, чей «голос был растворен в хоре других голосов». Напомним,

1

что фрагментарная манера письма, присущая на рубеже XIX—XX веков К. Гамсуну в Норвегии и А. Стриндбергу в Швеции, сначала претила критике, а сейчас так пишут фактически все, и это воспринимается как характерная черта шведской прозаической манеры. Принципы фрагментарной прозы использовались в модернизме, к фрагментарности обращались писатели в 50—60-х гг., когда началась мода на минимализм в Дании и Норвегии в эпоху торжества французского нового романа, поэтому роман «Аутисты» не был полностью новаторским.

Ларссон стремится к размыванию субъекта как центра, показывая относительность текстуальных законов, отсутствие иерархии и конечного идеала. При этом он использует принцип «плавающего рассказчика», выстраивая не линеарную, а замкнутую временную систему, и утверждает, что мир абсурден. По существу, он развивает в Швеции французскую традицию, так как его проза близка к экспериментам А. Роб-Грийе, классика нового романа, и идеям структуралиста Р. Барта. Таким образом, первые признаки постмодернизма в Швеции появились под влиянием французской экспериментальной литературы, культурологии и философии языка.

В то же время «Аутисты» могут считаться постмодернистским произведением лишь по форме, но не по содержанию, так как в романе разрушение идентичности переживается драматически, т.е. идеал предполагается, хотя он героем и утрачен. Роман ближе к произведениям Ф. Кафки и А. Камю, а не текстам У. Эко и Д. Фаулза[1].

Если в теории шли и продолжают идти споры о форме и функциях постмодернистского искусства, то на практике ситуация развивается по собственным законам. Так, несмотря на общий тон неприятия постмодернистской идеологии, в Швеции есть авторы, которые проявили к ней интерес. Прежде всего следует назвать Пера Улова Энквиста и Челя Юханссона. Оба имели хорошую литературную репутацию и воспринимались как авторы уважаемой в Швеции документалистики и новой исторической прозы. Комбинирование вымысла и факта в их произведениях послужило началом создания псевдодокументалистики, и это стало восприниматься как одна из тенденций постмодернизма. Следовательно, второе течение шведского постмодерна вышло из документальной литературы. В его русле работают и молодые писатели Лотта Лутас и Ларе Якобсон. «Литература факта» тоже комбинируется с «литературой вымысла», причем вымысел нередко выглядит более достоверным, чем реальность. Известно, что Якобсон проявлял интерес к «эффекту Беньямина Вилкомирского», воспоминания которого о детстве в нацистском лагере смертников оказались придуманы. Это привело многих к убеждению, что вымысел может казаться более правдивым, чем реальность.

Но шведская литература патриархальна и консервативна, в ней ценностные границы не утрачены, поэтому эпатажные приемы используются нечасто. Энквист говорил, что для большинства авторов в Швеции огромное значение имеет христианский фундаментализм. Иначе говоря, даже для неверующих писателей остается непреложной потребностью поиск ответов на ключевые христианские вопросы: «Что есть Бог?», «В чем смысл жизни?», «Что такое грех?», «В чем состоит вина?» Эта черта сближает шведскую литературу с русской, которая также не принимает постмодернизм полностью, поскольку не стремится отказаться от нравственной функции национальной культуры. Например, Челъ Юханссон (Kjell Johansson, р. 1941) в романс «Лицо Гоголя» («Gogols ansikte», 1989) использует биографию известного писателя, оригинально интерпретирует ее, включает пастишные стилевые приемы, сохраняет композиционную фрагментарность. Но в итоге получается традиционная для Швеции рефлексивная лирическая проза в форме «я»-повествования, в которой в соответствии с классической традицией ставятся главные вопросы: существование Бога, смысл жизни, творческое предназначение, одиночество, страх, личная идентичность. Постмодернистский по форме роман является сугубо модернистским по содержанию.

Сходный метод использует и Пер Улов Энквист (Per Olov Enquist,

р. 1934), автор литературных биографий с характерными названиями: пьеса об Андерсене — «Из жизни дождевых червей», о Стриндберге — «Ночьтрибад». Ему принадлежат фрагментарные романы «Визит лейб- медика» о датском реформаторе докторе Струэнзе, «Книга о Бланш и Мари», посвященная М. Кюри, киносценарий о Гамсуне и другие произведения. Поэтика произведений Энквиста свидетельствует о его интересе к необарочной стилизации и к эстетике неистового романтизма. В то же время писатель демонстрирует возможности пастиш- формы: смешивает жанры и стили, синтезирует исторический роман с романом биографическим и психологическим, привносит в них черты литературоведческого эссе и метафорической публицистики. Он любит переходные эпохи: XVIII век и рубеж XIX и XX. Это самые частые его исторические декорации, в которых разворачиваются псевдодокумен- тальные события. Поскольку Энквист начал писать в жанре докудрамы еще в середине 60-х, заявив о себе романом «Пятая зима магнетизера» («Magnetisorens femte vinter», 1964), он может считаться классиком этого направления. Уже в нем возможность описания неизвестных страниц биографии Ф.А. Месмера писатель мотивирует биографическими лакунами, освобождающими автора от верности документальной основе.

Творчество П.У. Энквиста и Ч. Юханссона является выражением принципов второго течения в шведском постмодернизме. Если первое было ориентировано на французский структурализм и «новый роман», то второе явно отсылает к английским образцам: альтернативной истории и псевдобиографическим романам о Байроне, Шекспире, короле Артуре, Робин Гуде и других представителях британской культуры. Вместе с тем Юханссон и Энквист создают не чистый постмодернистский роман, так как работают только с формой metafiktion, сохраняя классическую для Швеции этическую направленность произведения.

К документальной метапрозе проявил интерес и Магнус Флорин (Magnus Florin, р. 1955). Писатель всегда был связан с драматургией, возглавлял шведский радиотеатр. Однако он не был известен за пределами Швеции, пока ие начал работать в жанре постмодернистской биографии. В большую литературу он вошел благодаря роману «Сад» («Triidgarden», 1995) о Карле Линнее, шведском гении, создателе классификации растений. С точки зрения метода это, как говорят в Швеции, «новая историческая проза», т.е. официальная критика нс называет писателя постмодернистом, и он себя — тем более.

М. Флорин создал самостоятельную версию научной судьбы Линнея, излагая се в кратких фрагментах. В еще большей степени, чем Энквист, писатель склонен к необарочной стилизации: его мир — это орнамент, центр которого неопределим. Но в отличие от Энквиста, на которого в той или иной степени равняются современные шведские писатели, Флорин пишет настоящий идейный роман, который затрагивает болезненную для шведского общества проблему — его сверхсистемность. Так, Линией убежден, что все можно классифицировать и систематизировать. Но однажды он сталкивается с растением, которое не поддается классификации. Ученый дает ему имя «уродец», «аномалия». Обнаружение такого маргинального явления ставит под сомнение точность всей системы и разрушает веру в то, что система — это благо. Безусловно, Флорин метафорически отразил дискуссии о влиянии шведской социально-экономической модели на сознание обычного шведа, о проблеме унификации внутри этой системы, которая не предполагает развития. Обнаружение аномального цветка доказывает, что природа и человек как ее часть выходят за рамки искусственно заданного порядка. Таким образом, Флорин не только представил социально-философский роман, но и выдвинул определенный этический идеал. Его роман выполнил пророческую функцию, характерную для литературы, отрицающей всевозможные утопии, в том числе и шведский вариант создания идеального общества. Заметим, что критика «утопизмов» и «тоталитаризмов» XX столетия является одной из черт постмодернизма, но лишь в том смысле, что постмодерн отталкивается в идеологической основе от всевозможных жестких систем, приведших мир в XX веке к катастрофе.

Проза Флорина подтверждает, что шведские литераторы готовы модернизировать форму, но не содержание. Эта половинчатость не дает права рассматривать роман как постмодернистское произведение; текст обладает лишь формальными его признаками. В то же время художественные предпочтения Энквиста, Юханссона и Флорина не оставляют сомнений в том, что постмодернизированная историко-биографическая проза в Швеции является наиболее популярной. Об этом свидетельствует и читательский интерес к книгам известного шведского историка Петера Энглунда (Peter England, р. 1957), бывшего секретаря Нобелевской комиссии по литературе, автора исторического бестселлера о гибели шведской армии под Полтавой, книг о королеве Кристине и Первой мировой войне. В его текстах также отражается обратное движение от факта к его беллетризованной интерпретации. Оставаясь историком, он склонен привносить в исторический материал элементы художественности и давать им нетривиальную оценку. Там, где Энглунд иронизирует, разрушая стереотипы и нс давая ответов на вопросы, он приближается к постмодернистам, а в тех случаях, где он пишет о сакральном для Швеции факте, его дискурс меняется на научно-эссе- истический.

Наиболее одиозными фигурами шведского постмодернизма можно считать Пера Кристиана Ерсильда (Per Christian Jersild, р. 1935) и Карла Юхана Вальгрена (Carl-Johan Vallgren, р. 1964). Их произведения говорят о наличии третьего течения в шведском постмодернизме, истоки которого нам видятся в литературе немецкого барокко и романтизма.

Больше всего к постмодернистской эстетике тяготеет сатирический роман Ерсильда «Хольгерссоны» («Holgerssons», 1991). Роман явился полемическим ответом писателя на книгу С. Лагерлсф «Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона по Швеции». Сатирик скептически отвергает идеалистические установки Лагерлёф, показывая их несостоятельность в Швеции конца XX века. На обложке книги маленький Нильс стоит вровень с женским каблуком, раздавленный торжествующим гламуром эпохи всеобщего благоденствия. Использование героя из другого знаменитого текста, перенесение его в иную литературную ситуацию и разрушение основополагающей идеи Лагерлёф о самосовершенствовании личности действительно делают роман постмодернистским. Однако наряду с интертекстуальностыо и разрушением утопической идеологии очевидна все та же шведская потребность в поиске истины, причем не только этической, но и социально-политической.

Карл Юхан Вальгрен в меньшей степени, чем названные выше писатели, связан с традиционной культурой Швеции. Большую часть жизни он провел в Берлине, и увлечение немецкой культурой оставило отпечаток на его произведениях. Писатель добился мирового признания благодаря вариации на тему «Парфюмера» — роману «Ясновидец» (в оригинале «Невероятная история любви»«Den vidunderliga karlekens historia», 2002). На родине в Швеции автор был удостоен престижной Августовской премии.

Немецкий романтический код в прозе Вальгрена не случаен. В интервью писатель сказал, что за период жизни в Швеции он устал от «сочетания комфорта и скуки», поэтому, начиная писать, был увлечен манерой А. Линдгрен, ее «потрясающим, безграничным воображением». Впоследствии он оценил и прозу С. Лагерлёф. Их нереалистическая линия в литературе была ему особенно близка. Уехав в Германию и погрузившись в литературу немецкого барокко, романтизма и модернизма, Вальгрен написал «Прогулки с Кафкой», возможно, по аналогии с «Прогулками с Пушкиным», так как писатель был хорошо знаком с русской литературой. Под впечатлением от русской классики появился и роман «Личное дело игрока Рубашова» («Dokument rorande spelaren Rubashov», 1996). При этом Вальгрен не называет себя постмодернистом, считая, что погружение в другие эпохи и культуры свойственно романтику и вообще человеку с воображением. Но по факту он (пост)постмодернист, так как его романы, как и произведения Николая Фробениуса в Норвегии, Роберта Шнайдера в Австрии, написаны на основе классики постмодернизма: это тексты о тексте «Парфюмера». Но принадлежность прозы Вальгрена к постмодернизму действительно вызывает возражения: автор, как правило, подводит читателя к мысли о нравственном самосовершенствовании и всепрощении как залоге обретения духовной гармонии. Этот этический посыл говорит о сохранении в литературе прежних приоритетов и о преодолении шведскими писателями искушения постмодернистским релятивизмом.

Так есть ли в Швеции постмодернизм? Фактически постмодернист - .скими произведениями можно считать лишь те, которые, обладая формальными признаками, ничего не утверждают и потому антиэтичны. Если в тексте при всем наборе известных черт — цитатное™, иронии, игре, развоплощении авторского голоса — есть нравственный центр, то текст, как у Флорина, Энквиста и Юханссона, не постмодернистский. Или постмодернистский по форме, но классический по содержанию.

Показательно, что при характеристике произведения для шведских критиков и читателей первостепенное значение имеет смысл. Если во многих современных литературах форма зачастую превалирует над содержанием, то у шведской литературы все по-хорошему консервативно: при всей значимости стиля важнее то, о чем текст, а не то, как он построен. Напомним, что это отражается и на приоритетах шведского литературоведения, в котором редко исследуется поэтика. Следует признать, что этика в Швеции стоит в центре внимания и в XXI столетии.

Подобное положение постмодернизма неизбежно вызывает вопрос: почему в Швеции это направление не принимается? Очевидно, это происходит по причине того, что постмодернизм предполагает ироническую дискредитацию сложившейся системы ценностей с позиций идеологического релятивизма. К таким ценностям, которые остаются непреложны, относится прежде всего христианский фундаментализм, о котором говорил Энквист. В постмодернистском произведении невозможно поставить онтологические вопросы, но в Швеции стремление к идеалу сохраняется. Они не расстаются с нравственным критерием оценки действительности и тем самым противоречат философии постистории, согласно которой нравственного центра не существует.

Кроме того, писатели, выросшие в протестантской стране с сильным католическим влиянием, сохраняют чуткое, интуитивное различение категорий добра и зла и стремление к духовному освобождению от греха. Они привыкли к проповеднической функции литературы и отказ от нее воспринимают как отход от национальной традиции. Неудивительно, что многие из авторов, использовавших постмодернистские приемы, избегают обсуждения своей принадлежности к постмодерну и делают акцент в первую очередь на содержании своих текстов. Постмодернизм определяется многими из них как пустота.

Немаловажный аспект отношения шведов к постмодернизму связан также с тем, что он разрушает основные дуалистические оппозиции: добро — зло, верх — низ, центр — периферия, прекрасное — безобразное, а в Швеции, как и в России, бинарные оппозиции определяют всю духовную культуру. В таких странах, где духовная картина мира бинарна, слом этих оппозиций приводит к краху всего мировоззренческого комплекса. По этой причине подобная культура просто отторгает постмодернизм как чуждую систему координат.

Большое значение в Швеции имеет и нежелание дискредитировать сложившиеся в стране социальные приоритеты, а постмодернизм является своего рода идейным экстремизмом. Швеция очень долго создавала национальную идею и выстраивала государственную политику так, чтобы страна стала настоящим «Домом для народа» (folkhemmet). Идея государства всеобщего благосостояния воплощалась в жизнь с середины 30-х гг. XX века и получила наивысшее развитие в 70-х гг., когда весь мир узнал, что существует «шведская модель», государство «с человеческим лицом». Поскольку это им далось нелегко, разрушать общественные нормы у них нет причин. А для критики системы или чего- либо еще в Швеции есть свободная пресса.

Нельзя нс признать и того, что в Швеции сохраняется исключительное уважение к реализму — к равенству означаемого и означающего. Отсюда тенденция к простоте, к функционализму, к искренности и правде. Поэтому постмодернистские практики чужды и шведскому менталитету, и литературному процессу.

Отрицание постмодернистской деконструкции является основным положением и самых современных комментариев на эту тему, которые дают шведские писатели. Согласно их логике под постмодернизмом понимаются экспериментальные тексты французского образца эпохи 1960-х гг., т.с. формотворческие произведения. Но поскольку в шведской литературе форма никогда не вызывала особого интереса, основные виды деконструкции обошли национальную литературу стороной. Над другими проявлениями постмодернизма, которые имеют место .в художественной практике и которые нельзя не заметить, писатели предпочитают не рефлектировать, а критики высказываются с осторожностью. В итоге некоторые авторы от модернизма переходят сразу к (пост(постмодернизму, минуя промежуточную стадию. Так отношение к литературному направлению оказалось взаимосвязанным с религиозными и социальными приоритетами в стране, что подтверждает высокую степень социальности литературного процесса в Швеции.

ЛИТЕРАТУРА

Неустроев В.П. Литература скандинавских стран (1870—1970). М., 1980.

Элам И. Новая шведская проза. Стокгольм: Шведский институт, 2002.

Иностранная литература. 2007. JMV 3 («шведский» номер).

Svenskar. Шведы. Сущность и метаморфозы идентичности / Отв. редактор Т.А. Тош- тендаль-Салычева. М., 2008.

Мацевич АЛ. Шведская литература от 1880-х годов до конца XX века. Словарь- справочник. М., 2013.

Кобленкова Д.В. Шведский нереалистический роман второй половины XX — начала XXI века. ДА.. 2016.

  • [1] ' Svedjedal J. Ett myller utan mening? Ош Stig Larsson // Samtida. Essaer omsvenska folfattarskap. Stockholm, 1990. S. 50.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>