Полная версия

Главная arrow История arrow ВСЕЛЕНСКИЕ СОБОРЫ

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Второй иконоборческий собор 815 г.

1 апреля 815 г., в самую Пасху, был поставлен патриархом Феодот из фамилии Мелиссинос. Он происходил из Кассигеры, был родственник Константина V Копронима по жене. Исконный солдат и иконоборец в душе, протоспафарий, т.е. начальник лейб-гвардии, без всякого научного образования, «безгласнее рыбы, — по словам хрониста, — бессловесный, скотоподобный и, кроме нечестия, ничего не знающий».

Вскоре после Пасхи под водительством такого «главы церкви» Лев собрал собор в Св. Софии. На него не пошли иерархи и монахи-иконо- почитатели. Но... опять нашлись иерархи-угодники. Эта кучка вызвала православных иерархов для увещания. Но встретила в их лице обличителей. Смельчаки были обнажены от своих епископских одежд и брошены в тюрьмы. Через несколько дней они были вновь вызваны на увещания, вновь обличали иконоборчество, а за это опять были биты, анафематствованы и отправлены в ссылки.

Этот собор 815 г. объявил вновь восстановленной силу решений иконоборческого собора 754 г., а Вселенский собор 787 г. — потерявшим силу. Определения иконоборческого собора 815 г. впоследствии были основательно истреблены православными. Лишь очень недавно они открыты в рукописном, еще не изданном полемическом сочинении патриарха Никифора, в греческой рукописи Парижской национальной библиотеки № 1250.

Как было известно и ранее, собор 815 г., будучи грубо иконоборческим и жестоким по последствиям, в своем оросе старается провести некоторые смягчения в доктрине иконоборчества. Сливаясь по существу с собором 754 г., этот собор, однако, заявил, что он следует «шести святым Вселенским соборам», т.е. не объявляет Копронимова собора 754 г. седьмым вселенским. Равным образом этот собор 815 г. не считает правильным называть иконы идолами («ибо одно зло отличается от другого»). Даже позволяет оставить иконы на высоких местах взамен назидания писаниями, но без возможности возжигания перед ними свечей, лампад и курения благовоний. Однако осуждает «несогласное с преданием или, еще вернее, бесполезное производство лжеименных икон кафолической церкви и поклонение им, предпочитая этому служение в духе и истине». Орос обвиняет императрицу Ирину, что она по женскому слабоумию восстановила иконы и их незаконное почитание. Отныне восстанавливаются определения Влахернского собора императоров Константина и Льва.

Не подписывавшие орос епископы и игумены ссылались и наказывались. Феодор Студит написал этому собору послание, где заявил о непризнании монахами Феодота в чине патриарха при наличии подлинного патриарха Никифора, о разрыве общения с епископами-ико- ноборцами и о признании VII Вселенским собором только Никейского собора 787 г. Конечно, это было достаточным основанием для ареста, битья воловьими жилами, пытки голодом и ссылки вместе со множеством монахов. Но и из ссылки Феодор своими письмами руководил борьбой с иконоборцами, подчеркивая принципиально насилие государства над церковью. Конфликт со Львом Армянином дал Феодору повод сказать царю такие слова: «Слушай, царь, что сказал божественный апостол: положи Бога в церкви первее апостолов, второе — пророков, третие — пастырей и учителей, а не сказал: царей. Тебе вверено гражданство и войско; об этом заботься, а церковь оставь».

Этому же разделению Божьего от кесарева Феодор поучает и робкое рядовое монашество. «Где, — говорит он, — слова: глаголах пред царя и не стыдяхся? Где слава и честь нашего сословия?» «Ты говоришь, — пишет Феодор игумену Василию, уговаривая его противиться царю Льву V Армянину, — что никогда не видел императора, не представлялся начальникам и оттого чувствуешь страх. Нет, отец!., пусть он боится тебя так же, как и бесы... Обличай его, если он пустословит, ведь Ахава обличал Илья и Ирода — Иоанн, других — другие».

Игуменов, подписавшихся под оросом 815 г., Феодор обличает беспощадно: «Господа игумены, как слышно, говорят, кто мы такие, чтобы оказывать сопротивление? Во-первых, — говорит Феодор, — вы — христиане, которые теперь непременно должны говорить. Потом — монашествующие, которым не следует увлекаться ничем как непривязанным к миру. Затем игумены, которые должны отклонять соблазны от других и никому не давать повода к искушению. А какой соблазн и искушение или, вернее, унижение произвели они собственноручной подпиской, надо ли об этом говорить? Ибо если молчание есть отчасти согласие, то утверждение этого согласия подписью пред целой церковью — какой это позор?» «Но что сказал Христос? Всяк, иже испо- весть Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим. А в случае отказа от исповедания? А если они дали собственноручную подписку не сходиться друг с другом, то ведь это — отказ. Ибо как они будут соблюдать сказанное Христом: грядущего ко Мне не изжену вон? Приходит к ним кто-нибудь, спрашивая и желая узнать истину, — что же ответит ему игумен? Вот что: я получил приказ не говорить. Итак, они дали подписку повиноваться императору вопреки Христу».

«Если ты скажешь при подписке: я восклицал, что я поклоняюсь святым иконам, то прости, брат, и Пилат, устами выдавая себя за невинного в убиении Христа, тростью утвердил смерть его».

Император Лев V устранял иконы и все те части богослужения — тропари, стихиры, в которых замечались идеи иконопочитания. На их место сочинялись и вставлялись новые строки в духе иконоборческого богословия. Написаны были новые учебники для учителей и школ с целью перевоспитать юношество. Повторялась старая история. Гонение было тяжко своей систематичностью, всеобщностью, сыском и шпионажем. Преподобный Феодор так рисует его в своих письмах: «Невозможно произнести ни одного благочестивого слова — опасность близка, так что муж опасается жены своей. Доносчики и записчики наняты императором для разведки: не говорит ли кто чего неугодного кесарю, или не уклоняется ли от общения с нечестием, или не имеет ли какой-нибудь книги, содержащей сказания об иконах, или самой иконы, не принимает ли изгнанного, или не помогает ли содержимым под стражей ради Господа? И если будет обличен в этом, тотчас схватывается, бичуется, изгоняется, так что и господа преклоняются перед рабами по страху доноса».

В письме в Рим преподобный Феодор так описывает гонения и муки православных. «Ох, страшно и слышать! Досточтимая икона Спасителя, которой и бесы страшатся, подвергается поношению и унижению. Не только в царствующем граде, но и во всех местах и городах жертвенники истреблены, святыни осквернены. Умолкли все уста благочестивые от страха смерти, открылся противный и богохульный язык». Вот гонения на монахов и монахинь. «Одни из них испытывали насмешки и бичевания, другие — узы и заключения под стражу, скудно питаясь хлебом и водой; иные отправлены в ссылку, другие скрываются в пустынях, горах, вертепах и пропастях земных; а некоторые, претерпев бичевания, уже мученически переселились к Господу; есть и такие, которые, посаженные в мешок, брошены ночью в море, как стало это известно через очевидцев».

Сам св. Феофан Летописец, сообщивший нам многое и об этом гонении, умер в 818 г. в ссылке. Но тирания сама таит в себе свой неизбежный конец. Православие хранили не только монахи, но и миряне, умевшие действовать мирскими средствами. Составился заговор. Подозревая в нем, не без оснований, одного военного сановника, Михаила Травля (Заика, Косноязычный), Лев V засадил его в тюрьму и назначил срок казни его в канун Рождества 820 г. Лишь по просьбе царицы казнь была отсрочена. Когда до Михаила дошла весть об этом, он увидел, что ему нечего терять. И погрозился выдать всех своих сообщников, если они срочно не вызволят его. Среди сообщников был и дворцовый комендант, родственник Михаила. С мужеством отчаяния заговорщики решили действовать с ошеломляющей быстротой в ту же ночь под Рождество. Как мы сказали, Лев V Армянин был большим любителем богослужения и пения. Утрени под Рождество пропустить он не мог. И вот в 4 часа утра вместе с придворными клириками вошли во дворец одетые в фелони заговорщики с оружием. Было условлено, что они нападут на императора во время ирмоса седьмой песни. Так и сделали. Царь вбежал в алтарь и, схватив крест, стал отмахиваться им, прося пощады. Жестокий убийца заявил ему: «Теперь время не пощады, а убийства» — и отсек ему руку с крестом, а другой — отрубил голову. Труп вытащили на ипподром и, после издевательств, бросили в море. «Убийцы императора Льва Армянина, — говорит хронист, — тотчас же отправились в тюрьму. И выводят оттуда Михаила в качестве не узника, а венценосца, так что исполнилось на нем слово псалма: вечер водворится плач, а заутра радость». На Михаиле были и ножные кандалы, ключей от них сразу не нашли. И Михаил в кандалах сел на трон и принимал поздравления от новых подданных.

Преподобный Феодор Студит, со свойственной ему прямотой и политической упрощенностью, в очень восторженной форме приветствовал этот переворот. Он писал: «Следует восхищаться не городу какому-то, но, можно сказать, всей подсолнечной. Истребил Господь не Сигона, царя Амморейского, и не Ога, царя Васанского, царей малых и угнетавших малую часть вселенной, а новоявленного и великого дракона, опустошавшего великую часть вселенной, змия коварного и шипевшего богохульством, мерзость запустения, сосуд гнева, сына Тавеилова (Исх. 7:6), чтобы не сказать Каваллинова[1], — порождение Ахава, полноту нечестия, гонителя Христова, врага Богородицы, противника всех святых. Да возвеселятся небеса и радуется земля! Да искаплют горы сладость и холмы правду! Пал враг, сокрушен мучитель наш. Загра- дились уста, глаголющие неправду. Обуздана рука Авессалома. Погиб жестокосердный фараон. Отступнику именно и надлежало таким образом лишиться жизни. Сыну тьмы и следовало встретить смерть ночью. Обнажавшему божественные храмы и надлежало в храме Господнем увидеть обнаженные против него мечи. Разрушителю божественного жертвенника и следовало не получить пощады у жертвенника. Надлежало подвергнуться отсечению руки, посягавшей на святыню, пролиться нечестивой крови за пролитие крови праведных»... и т.д.

В том же духе звучит и церковная анафема Льву Армянину: «Паки тезоименному злому первому зверю; злоковарному второму адову псу, ратнику Божия церкве, мучителю рабов Христовых, а не царю, Льву Армянину, сотаиннику второму Арию — псевдопатриарху Адонию[2], злейшим иконоборцем, паче же христоборцем, и со единомудренники их — анафема!»

Однако патриарх Никифор, хотя и пострадавший от Льва Армянина, но человек светской карьеры, понимал политические заслуги Льва и потому выразился более бесстрастно, сказав, что «ромейское государство потеряло хотя и нечестивого, но великого своего заступника».

Более его наивный в политике преподобный Феодор Студит писал новому императору Михаилу II Травлю: «Христолюбивейший владыко! Время примириться нам с Христом при посредстве и по благоволению твоей мирной державы, соединиться нам с верховной из церквей Божиих, с римской, и через нее с прочими тремя патриархами, чтобы единодушно едиными устами прославлять Бога, величая и ваше благочестивейшее и превожделенное царствование».

  • [1] Под Каваллином Феодор разумеет Константина Копронима — «Лошадника». Духовным преемником его в гонительстве икон был Лев Армянин.
  • [2] Намек на бунт Адонии при смерти Давида против Соломона.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>