Полная версия

Главная arrow Религиоведение arrow ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЦЕРКВИ 1

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Зосима (1490—1494 гг)

тайный последователь ереси жидовствующих. По иронии судьбы он должен был, тотчас же по своем вступлении на митрополичий престол, произнести соборное осуждение на своих единомышленников- еретиков. Когда было обнаружено его еретичество, защитники православия повели против него настойчивую борьбу. Как нравственная личность, митрополит Зосима не выдерживал канонической критики, и его легко можно было столкнуть с его высокого поста. Зосима был поклонник Вакха и очень распространенного тогда в Московской Руси содомского греха. Хотя великий князь в то время и был в мире с еретической партией, но должен был согласиться на удаление Зосимы с кафедры, которое произошло 17 мая 1494 г. На место Зосимы, опять после значительного промежутка времени, поставлен был в митрополиты 20 сентября 1495 г. игумен Троицкого Сергиева монастыря.

Симон (1495—1511 гг.)

Со времени митрополита Симона и при его ближайших преемниках, на судьбах русских митрополитов и вообще высшего церковного управления со всей определенностью отразилось влияние вновь слагавшихся чрезвычайно высоких взглядов московских государей на свою собственную власть. В развитии этих взглядов главное участие принимали церковные силы, и это было одной из важных сторон в исторической деятельности церкви. Мы оставили следить за развитием идеологии московской власти со времени поставления митрополита Феодосия (1461 г.). Теперь проследим вопрос далее, до царствования Ивана Грозного (1533 г.).

Возникшая у русских после Флорентийской унии и падения КПля идея о переходе прав и привилегий византийских императоров на московского князя нашла себе реальное основание и поддержку в браке великого князя Ивана III Васильевича (1462—1505) с племянницей последнего греческого царя Зоей Палеолог, переименованной в России в Софью. Имя Зоя сочтено было униатским. С этим браком московский государь как будто приобретал и формальные юридические права на византийскую корону. После императора Константина XII Палеолога, погибшего в 1453 г. при взятии КПля, в живых остались два его брата, Дмитрий и Фома, княжившие в Пелопонесе. Дмитрий, попавший в плен к туркам, умер в монашестве, не оставив после себя детей. Фома, не находя возможным держаться против турок в Морее, покинул свое княжество (деспотию) и искал защиты у Венецианской республики и в Риме; в Венеции он скоро скончался. Четверых его детей: Андрея, Мануила, Елену и Зою папа взял на свое попечение. Из них Мануил, спустя некоторое время, бежал к султану и перешел в мусульманство, Елена умерла, а Зоя и Андрей получили воспитание в Риме под руководством известного кардинала Виссариона, конечно в совершенно униональном духе. Таким образом, наследниками византийской императорской власти оказались царевич Андрей и царевна Зоя. Зоя была уже сосватана за одного знатного венецианца, когда началось ее сватовство за князя московского — неизвестно по чьей инициативе — самой ли Москвы, как утверждает о. Пирлинг, или по предложению кардинала Виссариона, как думали прежде. В конце 1472 г. этот брак состоялся, а в 1473 г. венецианская сеньория писала Ивану III, что восточная империя, «за прекращением императорского рода в мужском колене должна принадлежать вашему высочеству в силу вашего благополучнейшего брака». Такое прямое признание наследнических прав за московским князем только по женской стороне, в то время как был жив брат Зои Андрей, представляет некоторую, неразъясненную пока учеными, странность и походит несколько на лесть, особенно в устах пап и их агентов, завлекавших этим Россию к крестовому походу против турок. Так, напр., в 1519 г. посол магистра Прусского Дитрих Шом- берг приглашал Василия III Ивановича вступить в каолицию против турок, «занеже султан турской вотчину великаго князя держит» и если великий князь хочет «за свою вотчину константинопольскую стояти, и он имеет нын% пригоден путь». Осторожные князья московские не торопились буквально реализовать по чужим советам приписываемые им права на КПльское наследство, но не упускали случая использовать эту идею в целях возвышения авторитета своей власти. Несомненным признаком принятия идеи о КПльском наследстве московскими князьями служит усвоение Иваном III герба восточной Римской империи — двухглавого орла в качестве русского государственного герба. Может быть по некоторой связи с этим, особенно после падения татарского ига (после 1480 г.), Иван Васильевич III первый из московских князей официально принимает титул «самодержца». Это — и оттиск с титула византийских василевсов и термин специфически для русских ушей звучавший радостью полного освобождения от татарской неволи: «самодержец» это значило: «совершенно независимый, свободный белый от всякого подданства», independant. Совсем иное значение в этот термин внесено было в России XX века. В международных сношениях с мелкими государствами он начинает настойчиво употреблять формулу: «Бож1ею милоспю царь всея Руси», или «государь, великш царь всея Руси».

Василий III (1505—1533) имел, подобно своему отцу, особое попечение о возвышении имени русского государя. Один хронограф передает о нем, что он составил себе «особую титлу велиюя державы и тако в посольских грамотах и в летописных Hcropiax писать себе повелел, имже званьем в русской земли даже от великаго князя Рюрика никто от рода их таковым самодержательством не писашеся и не нарицашеся яко же сице сей: «Бож1ею милостью царь и великш князь». Так на самом деле иногда называл себя и Иван III, но Василий Иванович начал пользоваться этим титулом настойчиво и систематически во внешних сношениях. Вероятно вставал на Москве вопрос о торжественном провозглашении великого князя царем, потому что нам известно не мало сплетен различных иностранцев о том, что будто бы Василий III намеревался выхлопотать себе королевский титул у папы.

Формальное объявление России «царством» было, однако, неизбежностью в недалеком будущем. Целый ряд литературных произведений свидетельствует, с какой яркостью и силой созрело у русского правительства и общества убеждение в переходе всемирно-исторической роли византийского христианского царства на Москву, которая, по благоволению Промысла, стала «Третьим Римом». Эту многознаменательную формулу в несовсем отчетливом виде употребил митрополит Зосима в 1492 г. В своем извещении о пасхалии на 8-ю тысячу лет он пишет: «и нын^ прослави Бог — в православш проаявшаго, благовЪрнаго и христолюбиваго великаго князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, новаго царя Константина новому граду Константиню-МосквЪ». Для раскрытия и утверждения этой формулы русскими книжниками конца XV и начала XVI вв. написано несколько специальных произведений.

Посольский толмач Дмитрий Герасимов написал «Повесть о бЪлом клобуюЬ», в которой он превозносит церковный авторитет Руси и неизбежно вместе с тем и ее политическое значение. Исходной точкой рассуждений автора служит уже разъясненная нами ранее идея передвижения единого православного христианского царства. Величайшая святыня — белый клобук потому переходит чудесным образом на Русь, что «ветхш Рим отпаде славы и от в%ры Христовы гордоспю и своею волею; в новом же РимЪ, еже есть в КонстангиноградЪ насшйем ага- рянским такоже хриспанская вфра погибнет. На третьем же РимЦ еже есть на русской земли, благодать Св. Духа возая — яко», говорится далее в форме пророчества, изрекаемого папой

Сильвестром, «вся хриспанская царства пршдут в конец и снидутся во едино царство русское, православ1я ради. — Яко же бо от Рима благодать и слава и честь отъята бысть, такоже и от царствующаго града благодать Св. Духа отъимется в шгЬнеше агарянское, и вся святая предана будут от Бога велицМ рустЬй земли во времена своя, и царя рус- скаго возвеличит Господь над многими языки, и под власпю его мнози papie будут от иноязычных, и патр!аршескш велиюй чин от царствующаго сего града такожде дан будет рустЪй земли во времена своя и страна та наречется светлая Росоя, Богу тако изволившу прославити тарами благодаренш Русскую землю, исполните православ!я величество и честЬйшу сотворити паче первых сих».

В Повести о белом клобуке представляется и мотивируется перенесение на Русь, как в третий Рим, церковной святыни. В целом цикле сказаний о Мономаховом венце тоже самое делается в применении к гражданской святыне — царским инсигниям, которые будто бы последовательно переходили из Вавилонского царства в Египет; оттуда в Рим, Византию, и, наконец, на Русь. Сюда относятся: так называемые

«Сказания о Вавилонском царстве», «Сказание о великих князех владимирских» и, ближе всего, переделка последнего сказания — «Послание некоего Спиридона-Саввы о Мономаховом венце», писанное при Василии III не позже 1523 г. Как для создания Повести о белом клобуке, так и для создания Сказания о Мономаховом венце послужил опорой конкретный факт. Там белый клобук новгородских архиепископов, а здесь хранившиеся в казне московских государей парадные облачения: крест, золотая шапка, бармы. Вероятно они в действительности когда-нибудь были приобретены в Греции, или получены оттуда в дар. Авторы наших сказаний постарались разрешить этот историко-археологический вопрос поэтическим путем. Нашли более всего подходящим приурочить получение указанных регалий к славному князю Владимиру Мономаху, родившемуся от греческой царевны и носившему прозвание в честь своего деда — Императора — Константина Мономаха. Константин Мономах будто бы и послал князю Владимиру царские инсигнии не в виде ничего незначащих подарков, а в знак «вольнаго самодер- жавства велиюя Россш». «И с того времени», тенденциозно утверждает послание, «великий князь Владимир Всеволодович назвался Монома- хом и великим царем великой России, и с того времени этим венцом царским венчаются все великие князья владимирские, когда ставятся на великое княжение русское, как и сей вольный и самодержец царь великой России Василий Иванович».

Окончательную и самую сильную формулировку сложившихся в русском обществе представлений о новых правах и обязанностях русского государства и его самодержавных правителей дает старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в своих посланиях к дьяку Мисюрю Мунехину и великим князьям — Василию III и затем Ивану III. Филофей, как и его предшественник, выходя из представления о четырех мировых монархиях, которыми исчерпывается человеческая история, констатирует факт передвижения истинной церкви и императорской власти четвертой Римской империи из одного Рима в другой. Церковь православная, как апокалипсическая жена, бежала от «стараго Рима опрЪсночнаго ради служен!я — в новый же Рим бЪжа, еже есть в Кон- стантинь град, но ни тамо покоя обрЪт съединен!я их ради с латынею на осьмом соборЪ»; «и оттолЪ КПльская церковь раздрушися и поло- жися в попраше, яко овощное хранилище». «И паки в третш Рим б%жа, иже есть в новую великую Руаю». «Се есть пустыня, понеже святыя вЪры пусти бЪша, и иже божественш апостоли в них не проповфдаша, но послфди всЪх просвЪтися на них благодать Бож1я». Описанные судьбы церкви тесно связываются и с судьбами христианских государств. В настоящее время «вся хрисыанская царства потопишася от неверных; токмо единаго государя нашего царство едино благодарю Христовою стоит». Таким образом, русское царство есть единственное православное царствство всем мире; оно, следовательно, и есть истинный хранитель сияющего во вселенной православия; оно же есть поэтому истинно богоизбранное царство, призванное до конца веков сохранить в чистоте веру Христову и вручить ее, как неизменную святыню, Богу в пору наступления вечного царства Божия» (Малинин, с. 533). «Внимай Господа ради», обращается Филофей к великому князю, «яко вся хриспанская царства снидошася в твое царство; посем чаем царства, ему же нЪсть конца»; или иначе: «вся хриспансюя царства снидошася в твое едино: яко два Рима падоша, а третш стоит, а четвертому не быти; уже твое хрисНанское царство инЪм не останется». Отсюда само собой понятной становится и провиденциальноцерковная роль русского великого князя. «Един гы», — пишет наш старец Василию III, — «во всей поднебесной хриспаном царь». Един есть православный великш русскш царь во всей поднебесной», — говорит он в послании к Ивану Васильевичу, — «яко же Ной в ковчезЪ, спасенный от потопа, правя и окормляя Христову церковь и утверждая православную вЪру». Последним выражением ясно дается знать, что самая существенная функция царской власти — это защита веры и церкви Христовой. Великий князь московский поэтому является «браздодержа- телем святых Божшх престол святыя вселенск!я соборныя апостольск!я церкв!я Пресвятыя Богородицы честнаго и славнаго ея Успешя, иже вместо римсюя и костянтинопольсюя проаяла». Так выходило по логике Филофея; так же выходило и по мнению всех русских людей, разделявших его воззрения на провиденциальное призвание России.

Следовательно, представление о России, как едином в мире православном царстве, с естественной неизбежностью влекло за собой и византийское представление о русском государе, как полноправном хозяине в делах своей церкви. И замечательно, что эту точку зрения с особенным усердием развивал никто другой, как сами же представители церкви не к пользе, конечно, для интересов церковной власти в будущем. Но в текущих исторических обстоятельствах был даже прямой повод — призывать русскую государственную власть к ближайшему участию в церковной жизни. Это необходимость борьбы с новоявленной ересью жидовствующих. Отправляясь от указанного конкретного повода, общим теоретиком церковно-политической власти московских государей явился борец против ереси — знаменитый волоцкий игумен Иосиф Санин. В своем «Просветителе, приглашая государей к наложению казней на еретиков, он обращается с следующим поучением к властям: «слышите цари и князи и разумейте, яко от Бога дана бысть держава вам, яко слуги Божш есте: сего ради поставил есть Вас пастыря и стража людем своим, да соблюдете стадо его от волков невредимо: вас бо Бог в себЪ мЪсто избрал на земли и, на свой престол вознес, посади, милость и живот положи у вас, и мечъ Вышняя Десница вручи вам: вы же убо не держите истину в неправдЪ — и не давайте воля злотворящим человеком», т.е. еретикам, потому что грех падает «на царя и на князя и на суд!я земск1я, аще власть дадут злотворящим человеком; о семь истязани будут от Бога в страшный день втораго пришеств!я Его». Таким образом, главное назначение царской власти сводится к охранению православия и благочестия, и именно ради этого светская власть получает божественное происхождение. Препод. Иосиф с особенной настойчивостью подчеркивает эту последнюю идею, доходя до чистого обожествления личности царя. На этот счет он цитирует следующий якобы завет царя Константина православному государю: «скипетр царств1я пршм от Бога, блюди, како угодити давшему ти того, и не токмо о себЪ отвЪт даси Богу, волю дав им. Царь убо естеством подобен есть всЪм человекам, власпю же подобен Вышнему Богу»; и в другом месте: «бози бо есте и сынове Вышняго»... Эта формулировка достоинства государственной власти повторяется и целым рядом высокопоставленных в иерархии учеников Иосифа. Вот, напр., как выражается анонимный автор «похвального слова великому князю Василию»; «естеством убо телесным равен человеком царь есть, а власпю же достоинства приличен Богу, иже надо всЬми; не имать бо высочайше себе на земли — и не приступим есть человЪкы высоты ради земнаго царств1я»; царь в полном смысле самовластен: «Бог не требует ни от кого же помощи, царь же — от еди- наго Бога».

Из такой теории вытекал соответствующий практический вывод об отношениях московских государей к церковным делам. По словам Иосифа Волоколамского, высшая юрисдикция в церковной сфере принадлежит государю, потому что ему предал Бог «милость и суд, и церковное и монастырское, и всего православнаго хриспанства всея Руссюя земли власть и попечение вручил ему». А потому «царскш суд святительским судом не посужается ни от кого». Царя другой писатель (Георгий Скрипица) в 1503 г. признает высшей апелляционной инстанцией даже на суд собора и патриарха: «аще ли naTpiapx с собором изобидит кого не по правилом, ино царь разсудит их по правилом свв. отец и отмстит виноватому».

Напрасно поэтому в русской церковной литературе делались, параллельно с вышеизложенной яркой теорией авторитета государственной власти, попытки поставить авторитет священства выше царства. Московские государи уже крепко забрали в свои руки оружие, данное им самими же представителями церкви, и начинали все смелее и бесконтрольнее пользоваться им в своих видах. С этих пор история взаимоотношений властей церковной и государственной уже навсегда и вполне решительно склонилась к перевесу государства над церковью.

Теперь, после представленных доказательств роста самосознания и власти московских государей в конце XV и начале XVI в., для нас будет уже вполне понятен характер взаимных отношений высшей церковной и государственной властей за этот период времени. Так, избрание митрополита Симона, по-видимому, произошло всецело по воле великого князя Ивана III Васильевича и только формальным образом было обставлено участием собора епископов, а при посвящении Симона в митрополиты впервые был введен особый церемониал, имевший целью придать чину поставления тот же вид, как в КПле совершалось поставление патриархов, и наглядно показать, что митрополит заимствует свою власть от государя. Церемониал этот был таков. После соборного наречения нового митрополита и представления его государю во дворце, государь со свитой провожал его в Успенский собор для поклонения святыням, а оттуда на митрополичий двор; только в западных дверях митрополичьего двора великий князь передал новонареченного митрополита епископам, подчеркнув этим свое первенство в деле его избрания. При самом посвящении, по окончании богослужения, когда наступил момент возведения новопоставлещюго митрополита на митрополичье место, великий князь сам вручил ему символ власти — пастырский жезл и свое право инвеституры опять выразил в следующей краткой речи: «Всемогущая и Животворящая Св. Троица, дарующая нам всея Руси государство, подает теб% сш святый велиюй престол apxiepeftcTBa, митрополш всея Руси — жезл пастырства, отче, восприми и моли Бога о нас и о анших дЪтях и о всем православш».

Все эти обряды и формулы почти буквально скопированы с византийских, и потому в них следует видеть сознательную цель — закрепления за великим князем канонических прав византийского василевса. Так, уже давая указ о соборе для выбора нового патриарха, василевс писал: «Преосвященные митрополиты... желание и определение царства моего состоят в том, чтобы вы произвели выборы вселенского патриарха. Итак, собравшись в назначенном месте и призвав благодать Всесвятого Духа, подайте о патриархе голоса, согласно издавна господствующему относительно этого церковному чину и обычаю, и о том, что вы сделаете и постановите в собрании после совместного, при помощи Божией, обсуждения, доложите и сообщите моему царству, дабы и оно, насколько рассудит, определило об этом то, что и ему покажется подходящим и соответствующим. Сделайте это заботливо и немедленно, как определяет и объявляет вам мое царство настоящим повелением». Затем следовала церемония «наречения» пре- дизбранного, сначала во Дворце со словами василевса: «Божественная благодать и наше от нее царство предназначает (ярораХХвтш) сего благоговейнейшего в патриарха КПля». В XIV—XV вв. уже во дворце василевс вручал ему жезл с еще более властными словами: «Святая Троица чрез царство, от Нее дарованное нам, производит тебя в архиепископа Константинополя, нового Рима и вселенского патриарха». Уже в храме при самом посвящении василевс снова выступаете роли «ставящего» патриарха, произнося формулу: «Св. Троица, даровавшая мне царство, ставит тебя лроуырЦы = «проручествует» (как при хиротонии) в патриарха Нового Рима».

Ясно, что русский чин, начиная с поставления митр. Симона, скопирован с византийского во имя канонической идеи православного царя, в нем воплощенной.

Свой царский авторитет в делах церкви великий князь Иван III Васильевич проявил в сознании собора 1503 г. по вопросу о совершенном прекращении ставленических пошлин. Постановление соборное написано также от лица великого князя: что он, поговорив с митрополитом и с епископами «уложил» и «укрепил»: не брать им впредь ни в каком виде пошлин от поставления. Другой приговор того же собора, запрещавший служить в миру вдовым священникам и диаконам, совершать литургию священникам на другой день после пьяного состояния и жить вместе монахам и монахиням в одних и тех же монастырях — опять составляется при участии великого князя: «митрополит с епископами, поговорив с великим князем, улогают и укрепляют» быть тому-то и тому-то... В заключение соборных заседаний Иван Васильевич сделал опыт поставить на очередь вопрос о секуляризации недвижимых церковных имений; но его попытка разрешить вопрос в свою пользу была еще исторически преждевременна и потому безуспешна; тут он должен был уступить митрополиту и собору.

Однако нам известен из времени правления митр. Симона еще один частный факт, который показывает, что великий князь — уже преемник Ивана III, Василий III (1505—1533 гг.) — пользовался своим царским авторитетом в делах церкви достаточно широко. Разумеем историю столкновения знаменитого волоколамского игумена Иосифа Санина со своим епархиальным владыкой, новгородским архиепископом Серапи- оном. Удельный волоколамский князь Феодор Борисович начал бесцеремонно, под всякими предлогами, эксплуатировать и грабить достояние основанного и благоустроенного Иосифом монастыря, чем наконец вывел строгого и честного игумена из терпения; Иосиф решился перейти со своим монастырем под гражданский патронат великого князя. Приняв такое намерение, Иосиф отправил одного из своих старцев к своему владыке Серапиону за благословением на задуманное предприятие. На несчастье, в новгородской области тогда свирепствовало моровое поветрие. По дорогам расставлены были кордоны с строгим приказом никого не пропускать к Новгороду, и посол Иосифа должен был возвратиться обратно, дойдя только до Торжка. После этого Иосиф обратился с ходатайством к митр. Симону, чтобы он склонил великого князя принять его под свое покровительство, а разрешение на то у своего архиепископа обещался выхлопотать тотчас же по прекращении в Новгороде болезни. Великий князь Василий Иванович, ревнивый поборник прерогатив своей власти, был очень расположен к ее защитнику и панегиристу — игумену Иосифу и немедленно согласился взять его монастырь под свое ведение. Дело было оформлено приговором митрополичьего собора и боярской думы (1507 г.). При этом великий князь сам обещался исхлопотать Иосифу благословение епархиального архиепископа. Полагаясь на слово государя, Иосиф замедлил с извинением пред Серапионом, а между тем волоцкий князь в компании с врагами Иосифа успел подкупить новгородских архиерейских чиновников и крайне вооружили против него Серапиона. По прекращении моровой язвы в новгородской области, Иосиф все-таки поспешил было отправить к Серапиону инока для объяснений. Но разгневанный архиепископ не хотел даже и разговаривать с последним. А великий князь не исполнил данного Иосифу обещания; отговариваясь забывчивостью, он, конечно, в действительности просто не хотел никому давать отчета в принятом им на себя патронате над волоколамским монастырем. Такое принятие монастырей под свое покровительство он причислял к своим земским делам. Следствием всего этого было то, что Серапион наложил на Иосифа и его монастырь церковное отлучение. Иосиф апеллировал на суд Серапиона к митрополиту и великому князю. Самолюбивый Василий Иванович почувствовал, что архиепископским отлучением задевается его самодержавная воля. Немедля приказал он собраться собору, на который вызван был Серапион. Еще до прибытия последнего, т.е. до выслушания его объяснений, вопреки правилам, вероятно, по настояниям князя, собор разрешил наложенную на Иосифа клятву. Явившийся на собор Серапион высказывал одно оправдание себе, что он волен в своем чернеце; волен вязать его и разрешать; великому князю также отвечал дерзновенно и неуважительно. Собор наложил на него самое строгое наказание, лишив его архиерейства и передав самого отлучению (со ссылкой на 134 пр. Карфаг. собора) за неправильно учиненное отлучение Иосифа. Общественное мнение на Москве было решительным образом настроено против такой жестокой кары, постигшей Серапиона, и, обходя главного ее виновника — великого князя, обрушилось на Иосифа, который будто бы силой своей казуистической диалектики умел так направить дело. Иосифу приходилось оправдываться в особых посланиях даже пред своими друзьями, причем он откровенно ссылался, как на последнее оправдание, только на авторитет московского государя: «Яз бил челом тому государю, который не точда князю Феодору Борисовичу да арх1епископу Серапюну, да всЬм нам общш государь, — ино всея руссюя земли государем государь, которого Господь Бог устроил в свое мЪсто и посадил на царскш престол, и суд и милость предастъ ему, и церковное и монастырское и всего православнаго христианства всея руссюя земли власть и попечеше вручил ему, И чтобы яз иному государю бил челом, ино бы то яз не гораздо учинил. И яз того ради такого государя нашел, которого суд не посужается».

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>