Полная версия

Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Языческий миф и словесность народов мира

Первое знакомство ребенка с мифом на Руси было изустное. Языческие божества, календарь, обрядность сохранились, значительно трансформировавшись, и по сей день — главным образом благодаря живучести слова, имени[1]. С X в. с принятием христианства на Руси «наложение» и праздников: в славянском язычестве — Масленица с праздничными и одновременно поминальными блинами-солнцами, в православии этот же день — Прощеное воскресенье, тоже день поминальный, последний день перед началом Великого поста; а также «наложение» имен сакральных событий: Сретенье 2/15 февраля — зима с весной встречаются (отсюда встреча — сретенье), но в православии это тоже большой праздник, напоминающий о встрече пророком Симеоном-богоприимцем и Анной младенца Иисуса в храме, когда старец узнал в младенце Спасителя.

Впервые маленький читатель на Руси, а потом в России знакомился с христианским мифом (через участие в церковных службах, общих чтениях Евангелия и Ветхого Завета) и христианской мифологией как сакральным знанием. Тогда, может быть, он и не был читателем, только внимал, слушал, запоминал, а затем в храме вместе с остальными заново переживал слышанное им о давно прошедшем, проживал и пропевал в литургическом богослужении. Христианский миф в достопамятные времена не воспринимался как архаический сюжет, как и сегодня не воспринимается так верующими, поскольку он сосуществует с реальной мирской жизнью и речью, параллелен ей, более того, он всепроникающ: отражен в церковном календаре, праздничной обрядности, идиоматике устной речи.

Античный миф входил в художественную речь и художественное сознание ребенка в России через изучение древнегреческого языка и латыни.

Рассмотрение древнего мифа в детском чтении сегодня также возможно по линейно-концентрическому принципу. Первоначально для дошкольника это рассказы о богах и героях, как славянских, так и античных, и пр. Отправной точкой в формировании мифа являются два культа — культ природы и культ предков. Это очевидно и в живых религиях, в частности, в христианстве, и в мифах, сохраняющихся в метафорическом строе иных преданий, и в сказках.

Возвращение к мифу в детском чтении позволяет раскрывать множество смыслов, заключенных в одном или нескольких сюжетах, объединенных одним героем, а также видеть восточно-славянский пантеон (греч. «все боги»), учрежденный в 980 г. князем Владимиром («Повесть временных лет»), и пантеон греческих, а потом римских богов в сюжетах, впоследствии весьма широко используемых новой и новейшей литературой.

Любопытно проследить, как в современной русской речи отразились древние славянские мифы, как они трансформировались с течением времени, соединившись или «укрывшись» мифологией христианской. Возможно, главные славянские боги Сварог или Святовит (Световит) — отец-небо, властелин Вселенной, прародитель всех других богов, и Сварожич — бог огня, еще один бог неба. Есть данные, что в представлении наших предков каждый день начинался рождением у Сварога сына Даждьбога; так Святовит побеждает злые силы холода, зимний поворот солнца знаменует Святки, торжество бога — подателя солнца и жизни природы. Еще один бог, которому поклонялись славяне, — Перун (бог-громовик): весенняя гроза пробуждала бурную жизнь природы. О нем современные ученые- мифологи пишут:

«Миф о Боге Грозы при наличии ряда широких типологических параллелей у разных народов мира можно считать в описываемой ниже специфической форме (в частности, языковой) общим наследием древних индоевропейских традиций. Сравнительно-историческое исследование позволяет восстановить общее наименование как главного героя, так и его противника, а также название основного действия, к ним относящегося, и существенных вспомогательных предметов, выступающих в мифе <...>

Основная сюжетная схема достаточно хорошо раскрывается в белорусских сказках и литовских текстах такого содержания: бог или другой персонаж, замещающий при этих трансформациях Пяруна-Перкунаса, ссорится со своим противником, в частности, с нечистым. Он грозит ему: «Я тебя убью!» Бог возражает: «Как же ты меня убьешь? Ведь я спрячусь!» <...>

«Бог Грозы находится наверху, в частности, на горе, на небе (где вместе с ним находятся Солнце и Месяц), у вершины трехчастного мирового дерева, обращенного к четырем сторонам света <...>

Змей находится внизу, у корней трехчастного мирового дерева, на черной шерсти <...>

Змей похищает рогатый скот (и прячет его в пещере, за скалой); Бог Грозы, разбивая скалу, освобождает скот (или людей) <...>

Змей последовательно прячется под разными видами живых существ или обращается в них (человека, коня, корову и др.); Змей прячется под деревом или под камнем <...>

Бог Грозы на коне или на колеснице своим оружием {молотом — молнией) ударяет по дереву, сжигая его, или по камню, раскалывая его»[2].

Этот Змей (на котором в других мифах после победы над ним пашут Никита Кожемяка, Илья-Пророк и т.д.) — еще один персонаж древней славянской мифологии.

Далее: прародитель людей — всегда старец, мудрец, старейшина, такими же чертами наделил славянин и прародителя богов: он предстает в образе деда со всеми «атрибутами» старчества: длинной белой седой бородой.

Поклонение небу, источнику земной жизни, порождает поклонение животворящей земле. Брачный союз Земли и Неба всегда празднуется весной, и называется этот праздник Духов день. Не случайно Духов день, всегда сопутствующий православному празднику Троице, является праздником всего живого, праздником примирения — плоти (земли), духа (неба) и души в каждом человеке. На Руси это праздник православной церкви, запечатленный иконой Троицы, знаменитой благодаря письму святого иконописца Андрея Рублева.

Зерном мифа является архетип. К. Г. Юнг, размышляя об архетипическом в сознании человека, пишет: «Любое отношение к архетипу, переживаемое или просто именуемое, «задевает» нас; оно действенно потому, что пробуждает в нас голос более громкий, чем наш собственный. Говорящий прообразами говорит как бы тысячью голосов, он пленяет и покоряет, он поднимает описываемое им из однократности и временности в сферу веч- носущего, он возвышает личную судьбу до судьбы человечества и таким путем высвобождает в нас все те спасительные силы, что извечно помогали человечеству избавляться от любых опасностей и превозмогать даже самую долгую ночь»[3]. К. Г. Юнг указывает на то, что архетипы как первообразы мифологических мотивов и сюжетов формируются в сфере «коллективного бессознательного» и реализуются, в частности, и в мифотворчестве; в современной пауке ими именуются универсальные символы и образы.

Так, очевидно, как и в волшебной сказке, в собственно мифе проявляет себя чудо: магия, колдовство, чародейство, сверхъестественная способность при посредстве ритуала воздействовать на мир человека.

Наука систематизирует мифы по их архетипическому зерну. Практически у всех народов есть астральные мифы (о звездах и планетах) или календарные мифы, в которых проявляется мифологизация смены временных циклов — дня и ночи (свет и тьма), зимы и лета и т.п., вплоть до космических циклов, которые соотносятся с космогоническими мифами (европейские сказки о двенадцати месяцах, 12 знаков зодиака и др.). Само название «календарь» происходит от латинского calendarium (календы — первые дни каждого месяца). Далее следуют мифы антропогонические (о происхождении, сотворении человека; тотемические — этиологические мифы о родстве людей с объектами живой природы (к ним восходят русские волшебные сказки о чудесном супруге: Финист — Ясный Сокол, Царевна-лягушка; эсхатологические (от греч. eshatos — последний) — мифы о конце света (о потопе, об уничтожении первых поколений (великанов). Один из изначальных мифов — миф о мировом яйце — жив во многих мифологических мирах. Он сохранился и в русской народной сказке «Курочка Ряба». Как и в большинстве мифов о мировом яйце, в «Курочке Рябе» это яйцо золотое с другими атрибутами солнца (понятно, что миф о мировом яйце соотносим с той важной ролью яиц, которую они выполняют в календарных и иных ритуалах, например, пасхальные яйца). Естественно, что с течением времени, с эволюцией мировоззрения, мифологическое стерлось в сказке, где, согласно современному представлению о происходящем, все алогично. Напротив, мифопоэтическое, увиденное в кажущейся незамысловатой сказке, позволяет лучше представить тех далеких людей, их художественное видение мира: у Курочки Рябы одно перышко черненькое, другое беленькое (день — ночь, свет — тьма), золотое яичко — солнышко; когда оно закатилось — яичко разбилось; а вот обещанное курочкой простое яичко имеет лунную природу. Выходит, сказка, которую едва ли не первой рассказывают младенцу, насыщена универсальными символами, которые в дальнейшем в разных контекстах будут явлены детскому сознанию.

В учебных целях преподаватель может воспользоваться классификацией, приведенной выше. Однако педагогическая целесообразность линейно-концентрического чтения античных, славянских, христианских и прочих мифов, без сомнения, велика. Это способствует и формированию речевой культуры ребенка, представляющего живой источник того или иного мифа и его образно-речевого претворения.

Мифологические сюжеты, с которыми знакомится ребенок, уже прочно вошли в художественную мировую литературу, в том числе и в детскую. Русская поэзия круга детского и юношеского чтения апеллирует прежде всего к античной и христианской образности, хотя не чужда и образности Корана, древнеегипетской мифологии, древнеиндейского эпоса и т.д. В живую русскую речь вошли идиоматические выражения, сжатый, «свернутый» смысл которых объясняется при мысленном обратном «развертывании» мифологического сюжета: «ариаднина нить», «танталовы муки»,

«авгиевы конюшни» и др. Живопись, иконопись, архитектура, культовая архитектура и скульптура Европы могут быть восприняты, поняты и прочувствованы только благодаря знакомству с мифологическим, символическим, метафорическим содержанием, заключенным в разных искусствах в разные времена, с большей или меньшей интенсивностью питавшихся прежде всего из неиссякаемого источника античной и христианской мифологии. В этом смысле небезынтересно напомнить, что, благодаря дошедшим до нас произведениям разных искусств, Аполлон, Геракл (его 12 подвигов), Афродита, рождающаяся из морской пены, и т.п., — не давно прошедшее, а «дышащее» сегодня. С еще большей мерой определенности это может быть отнесено к мифологии ныне живых религий, питающих современное мировидение в части не только художественного, но и сакрального.

Легенды и мифы Древней Греции легли в основу многих сюжетов мировой культуры, литературы, искусств. Ребенок изначально знакомится именно с сюжетом, запечатленным легендой, преданием. Для современного культурного сознания собственно мифологическое, имеющее мировоззренческую основу, практически стерто, отношение к античному мифу как поэтической памяти и прапамяти европейского искусства вполне закономерно.

Поэзия в разные периоды своего развития с большей или меньшей мерой интенсивности обращается к образам и идиоматике античности. Без знания семантики названных образов невозможно постижение и смысла, и содержания многих произведений европейских и русских авторов эпохи Возрождения, классицизма и барокко, романтизма... Ф. И. Тютчев стихотворение «Весенняя гроза» («Люблю грозу в начале мая») завершает четверостишием:

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

Без комментария постичь образ весны, как его понимает поэт в этом стихотворении, довольно сложно, если вообще возможно. Но ведь известно, что Геба — богиня цветущей юности, дочь Герьт и Зевса, жена обожествленного Геракла, что на пирах богов она служила виночерпием, подносила им нектар и амброзию (пищу богов), что Зевс — верховный бог, отец богов и людей в античной мифологии, его местопребывание — гора Олимп, ему подвластны небо, гром и молнии. Зевесов орел (орел — царь животных) — источник света, плодородия и бессмертия; Зевс избрал орла своим военным знаком.

Если мы все это знаем, тогда понятно, что майская гроза предстает в стихотворении Ф. И. Тютчева как мистическое действо, происходящее в мироздании, и импрессионистический пейзажный этюд указывает на бытийные смыслы происходящего в душе человека и природы в ее космических пределах. Кстати, лучшая книга стихов Игоря Северянина — «Громокипящий кубок» — своим названием отсылает одновременно и к Тютчеву, и к античным образам.

Особого внимания заслуживают в круге детского чтения легенды, формирующие представление об устойчивых выражениях, смысл которых может быть развернут только при условии, что читателю известен соответствующий сюжет. Так, очистка в течение одного дня «авгиевых конюшен» — один из двенадцати подвигов Геракла; для этого он направил в них воды рек Алфея и Пенея, смывшие все нечистоты (от самого сюжета осталось афористическое выражение, в котором свернут сюжет мифа и смысл которого — крайний беспорядок и запущенность); «танталовы муки» (Тантал обречен богами на вечные муки в подземном царстве; стоя но горло в воде и видя висящие на дереве плоды, он не может утолить жажду и голод, так как вода уходит из-под его губ, а ветвь с плодами отстраняется); «прокрустово ложе» (мерка, под которую насильственно подгоняют неподходящие под нее явления (по имени легендарного древнегреческого разбойника Прокруста, который клал захваченные им жертвы на свое ложе и обрубал ноги тем, кто оказывался длиннее его, а тем, кто короче, вытягивал их). Кстати, образ яблок в фольклоре и мифологии не посторонен смыслам «яблок Геснерид», растущих в саду дочерей титана Атласа, именем которых назван двенадцатый подвиг Геракла.

Для историков литературы принципиально важно, какими значениями наполнено слово «протеизм» и что скрывается за характеристикой А. С. Пушкина «первый Протей»[4]. При этом не следует забывать, что афористическое речение, фразеологизм бытуют в обыденной и художественной речи как лексико-семантическое и звуковое единство, в них выражена энергия древних сюжетов, наделенных важной для читателя духовно-нравственной и нравственно-эстетической энергией.

Своеобразной разновидностью мифологического можно признать историко-политическую мифологию — обрастающие чертами художественного вымысла, даже анекдотичности, политические доктрины, образы известных исторических деятелей и т.п. (А. Ф. Лосев в книге «Диалектика мифа» (1930) внимательно исследовал это явление — в частности, современную ему «коммунистическую мифологию»). Из числа возможных разнообразных форм литературного отражения историко-политической мифологии приведем в виде примера сказочную миниатюру С. Г. Писахова «Наполеон»:

Это что за война? Вот ковды я с Наполеоном воевал! С Наполеоном?

Ну, с Наполеоном. Да я его тихим манером выпер из Москвы. Наполеона-то я сразу не признал. Вижу — идет по Москве офицеришко плюгавенькой, иззяб весь. Я его зазвал в извощичий трактир. Угощаю сбитнем с калачами, музыку заказал. Орган валами заворочал и затрещал: «Не белы-то снеги». Слышу, кто-то кричит:

— Гляди, робята! Малина с Наполеонтием приятельствует.

Оглядел я своего гостя: и впрямь Наполеон. Генералы евонны одевались с большим блеском, а он тихонечко одет, только глазами сверлит. Звал меня к себе отгащи- вать. Говорю я ему. Наполеону-то:

— Куды в чужу избу зовешь? Я к тебе в Париж твой приду. А теперь, ваше Напо- леонство, видишь кулак? Присмотрись хорошенько, чтобы впредки не налететь. Это из города Архангельского, из деревни Уймы. Не заставь размахивать. Одно, конечно, скажу: «Марш из Москвы, да без оглядки».

Понял Наполеон, что Малина не шутит, — ушел. Мне для памяти табакерку подарил. Вся золота, с каменьем. Сичас покажу. Стой, дай спомню, куда я ее запропастил. Не то на повети, не то на полатях? Вспомнил — покажу, там и надпись есть: «На ува- жительну память Малине от Наполеона».

  • — Малина, да ты подумай, что говоришь, при Наполеоне тебя и на свете не было.
  • — Подумай? Да коли подумать, то я и при татарах жил, при самом Мамае.

И «Наполеон» и «Мамай» здесь, разумеется, именно мифологические условно-художественные персонажи, а не реальные исторические деятели. Особая ирония, характерная для сказов Писахова, помогает раскрытию перед читателем именно такой их ипостаси.

  • [1] Сказания древних славян / сост., предисл. и примеч. 3. М. Гуревича, Н. Л. Шестопаловой. СПб.: Респекс, 1998.
  • [2] Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М.: Наука,1974. С. 4-5.
  • [3] Юнг К. Г. Архетип и символ. М.: Ренессанс, 1991. С. 284.
  • [4] Протей — в греческой мифологии божество, морской старец, знавший прошлое, настоящее и будущее, но не желавший ни с кем делиться своим знанием. Чтобы избежать расспросов, он принимал самые разные обличья, однако, если его удавалось схватить и удерживатьв продолжение всех этих перемен, он принимал свой подлинный облик и предсказывал будущее. Он жил близ побережья Египта, где Менслай вопрошал его о том, что его ждет по возвращении из Трои. Аристей, сын Кирены, узнал от него, как добыть пчелиный рой, чтобызаменить им погибших пчел // Энциклопедия «Кругосвет». URL: http://slovari.yandex.ru/dict/krugosvet/article/e/e9/l012761.htm (дата обращения: 15.10.2015).
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>