Полная версия

Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Путь сказки - от народной к литературной

В истории культуры по вполне понятным причинам вызревают эпохи, когда интерес к народной жизни, народной словесности особенно высок. Таким особенным подъемом интереса к народному быту, жизненному укладу, устному поэтическому творчеству отмечено время конца XVIII - первой трети XIX в.; конца XIX — первой трети XX в. Именно эти эпохи нового времени смогли породить и лучшие классические образцы литературной сказки — как у нас, в России, а затем в Советском Союзе, так и за рубежом.

Литературную сказку (помимо указанных выше классификаций) можно было бы разделить по принципу близости или удаленности от фольклорного канона. Не случайно сказки, собранные и опубликованные А. Н. Афанасьевым, не только знаково называют сводом его имени, — или, например, былины Кирши Данилова, сказки братьев Гримм не только собраны, но и прошли, пусть и минимальную, филологическую обработку. Сказки Л. Н. Толстого и К. Д. Ушинского пересоздавались, пересказывались, соображаясь как с художественным благозвучием, так и с педагогической целесообразностью. В этом отношении любопытно сравнить сказку, которая присутствует и среди сказок братьев Гримм, и у сочинителя Шарля Перро, и у Л. Н. Толстого, а позже у А. Н. Толстого.

Сказка про Мальчика-с-пальчик только у Л. Н. Толстого названа по имени маленького героя — «Липунюшка», остальные авторы единодушны в озаглавливании своего произведения. «Мальчик-с-пальчик» — заглавие удачное, оно сразу, еще до начала повествования, называет героя, создает его образ, в котором свернут сюжет произведения: малыш, кроха, который может поместиться на ладони ребенка, отправится в путь, где и обычного человека подстерегают нешуточные опасности. Но это заглавие — одновременно и поэтический образ: рифма не только усиливает литоту, но и формирует лирически-трогательное отношение ребенка-чита- теля или слушателя к персонажу. При этом, несмотря на одинаковое название, и у Шарля Перро, и у братьев Гримм, и у А. Н. Толстого разворачиваются совершенно разные сюжеты, роднит же эти произведения именно центральный персонаж — малютка, отважно отправляющийся навстречу приключениям.

Главный конфликт французского варианта сказочного сюжета — конфликт несчастного малютки, которого мать с отцом от безысходности вынуждены вместе с другими детьми отправить на верную гибель, и вели- кана-людоеда; налицо противостояние мизерно малой добродетели и безмерно громадного зла. Именно так изложил сказку Ш. Перро И. С. Тургенев в сборнике «“Волшебные сказки” Шарля Перро» (Спб., 1867).

Конфликт русского варианта лежит в иной плоскости, он тяготеет к конфликту социально-бытовому, как и у Л. Н. Толстого в «Липугношке»: малютка-сынок, заступник и помощник старика-крестьянина, — и барин, покупающий его как игрушку, безделицу для своей жены-белоручки. Л. Н. Толстой дает своему герою редкое имя, причем его уменьшительноласкательная форма — уже персонифицированная характеристика самого героя-малютки. В гриммовском варианте при всем сходстве перипетий имя героя отсутствует, как и у Ш. Перро. А. Н. Толстой в работе со сказочным фольклором вырабатывает собственную методу обработки народно-поэтического сюжета: он соединяет, контаминирует два популярных сюжета, логично дополняющих друг друга. Подобное соединение наличествует в некоторых, уже книжных, переложениях сказки. Один сюжет условно можно назвать «Липунюшка», он завершается побегом мальчика из кармана барина и счастливым возвращением домой, второй — победой (герой смекалкой превосходит лесного зверя, который, чтобы избавиться от мучителя, доставляет его прямо к воротам дома стариков-родителей) — т.е. победой и над человеческими пороками, и над злыми силами природы.

Обрадовался старик, сел обедать. А Мальчик-с-пальчик залез лошади в ухо и стал пахать, а отцу наказал:

— Коли кто будет торговать меня, продавай смело: небось! — не пропаду, назад домой приду.

Вот едет мимо барин, смотрит и дивуется: конь идет, соха орет, а человека нет!

— Этого еще видом не видано, слыхом не слыхано, чтобы лошадь сама собой пахала!

Старик говорит барину:

  • — Что ты, разве ослеп? То у меня сын пашет.
  • — Продай мне его!
  • — Нет, не продам: нам только и радости со старухой, только и утехи, что Мальчик- с-пальчик.
  • — Продай, дедушка!
  • — Ну, давай тысячу рублей.
  • — Что так дорого?
  • — Сам видишь: мальчик мал, да удал, на ногу скор, на посылку легок!

Барин заплатил тысячу рублей, взял мальчика, посадил в карман и поехал домой.

А Мальчик-с-пальчик прогрыз дыру в кармане и ушел от барина.

Благодаря линии «барина» в волшебную сказку вплетаются элементы сказки социально-бытовой. Однако далее сюжет развивается именно по законам жанра волшебной сказки.

Шел, шел, и пристигла его темная ночь. Спрятался он под былинку подле самой дороги и уснул.

Набежал голодный волк и проглотил его. Сидит Мальчик-с-пальчик в волчьем брюхе живой, и горя ему мало!

Плохо пришлось серому волку: увидит он стадо, овцы пасутся, пастух спит, а только подкрадется овцу унести — Мальчик-с-пальчик и закричит во все горло:

— Пастух, пастух, овечий дух! Спишь, — а волк овцу тащит!

Пастух проснется, бросится бежать на волка с дубиною да еще притравит его собаками, а собаки ну его рвать, только клочья летят! Еле-еле уйдет серый волк!

Совсем волк отощал, пришлось пропадать с голоду. Просит он Мальчика-с-пальчик:

  • — Вылези!
  • — Довези меня домой к отцу, к матери, так вылезу.

Делать нечего. Побежал волк в деревню, вскочил прямо к старику в избу.

Мальчик-с-пальчик тотчас выскочил из волчьего брюха:

— Бейте волка, бейте серого!

Старик схватил кочергу, старуха ухват — и давай бить волка. Тут его и порешили, сняли кожу да сынку тулуп сделали.

А. Н. Толстой в этой сказке выступает не только как знаток сюжетно- стилевых тонкостей народного эпоса, но и как художник, умело пользующийся бесценным богатством русского художественного слова для воссоздания народного слога, мудрости, усиленных благодаря объединению сюжетики сказки бытовой, сатирической с мифологической глубиной сказок о животных.

Напомним, что основной образ обсуждаемой сказки (озорной и находчивый крошечный мальчик, Мальчик-с-пальчик) в сказке Л. Н. Толстого «Три медведя» или «Маша и медведь» оборачивается смышленой девочкой-про- казницей, в итоге превратившейся в персонаж мультфильма, мало согласующийся с первоисточником и внутренней формой толстовской интерпретации народного сказочного европейского сюжета. Вообще же образ малыша-крошки нашел отражение в детской литературе, и в итоге, хотя и опосредованно, но повлиял в XX в. на работу одного из лучших советских детских писателей Николая Николаевича Носова (1908—1976), создавшего знаменитый цикл сказочных повестей о малыше-коротыше Незнайке.

В одном сказочном городе жили коротышки. Коротышками их называли потому, что они были очень маленькие. Каждый коротышка был ростом с небольшой огурец. В городе у них было очень красиво. Вокруг каждого дома росли цветы: маргаритки, ромашки, одуванчики. Там даже улицы назывались именами цветов: улица Колокольчиков, аллея Ромашек, бульвар Васильков. А сам город назывался Цветочным городом. Он стоял на берегу ручья. Этот ручей коротышки называли Огурцовой рекой, потому что по берегам ручья росло много огурцов.

Писатель детально обрисовывает облик своего сказочного города, его окрестностей (а в следующих частях «Приключений Незнайки» — и сказочной страны в целом). Маленькими в ней были только населяющие ее жители, природа же вокруг оставалась привычных читателю размеров и объемов. Из этого соседства проистекает целый ряд легко представимых детским воображением и забавляющих его коллизий.

За рекой был лес. Коротышки делали из березовой коры лодочки, переплывали через реку и ходили в лес за ягодами, за грибами, за орехами. Собирать ягоды было трудно, потому что коротышки ведь были крошечные, а за орехами и вовсе приходилось лазить на высокий куст да еще тащить с собой пилу. Ни один коротышка не смог бы сорвать орех руками — их надо было пилить пилой. Грибы тоже пилили пилой. Спилят гриб под самый корень, потом распилят его на части и тащат по кусочкам домой.

Коротышки были неодинаковые: одни из них назывались малышами, а другие — малышками. Малыши всегда ходили либо в длинных брюках навыпуск, либо в коротеньких штанишках на помочах, а малышки любили носить платьица из пестренькой, яркой материи. Малыши не любили возиться со своими прическами, и поэтому волосы у них были короткие, а у малышек волосы были длинные, чуть не до пояса. Малышки очень любили делать разные красивые прически, волосы заплетали в длинные косы и в косы вплетали ленточки, а на голове носили бантики. Многие малыши очень гордились тем, что они малыши, и совсем почти не дружили с малышками. А малышки гордились тем, что они малышки, и тоже не хотели дружить с малышами. Если какая- нибудь малышка встречала на улице малыша, то, завидев его издали, сейчас же переходила на другую сторону улицы. И хорошо делала, потому что среди малышей часто попадались такие, которые не могли спокойно пройти мимо малышки, а обязательно скажут ей что-нибудь обидное, даже толкнут или, еще того хуже, за косу дернут. Конечно, не все малыши были такие, но ведь этого на лбу у них не написано, поэтому малышки считали, что лучше заранее перейти на другую сторону улицы и не попадаться навстречу. За это многие малыши называли малышек воображульками — придумают же такое слово! — а многие малышки называли малышей забияками и другими обидными прозвищами.

Некоторые читатели сразу скажут, что все это, наверное, выдумки, что в жизни таких малышей не бывает. Но никто ведь и не говорит, что они в жизни бывают. В жизни — это одно, а в сказочном городе — совсем другое. В сказочном городе все бывает.

Н. Н. Носов создал особый мир, который населил мальчиками-с-пальчик (и девочками-с-пальчик). Но прообразом для его художественной фантазии послужил образ именно фольклорный (очевидно и влияние первой части «Путешествий Гулливера» Д. Свифта — «Гулливер в стране лилипутов», где жители тоже были ростом с небольшой огурец).

Другой путь трансформации народной сказки в литературную можно проследить еще по одному расхожему сюжету западноевропейской и русской народной сказки. Так, в собрании А. Н. Афанасьева есть народная сказка «Морозко»; «Морозко» называется и народная сказка, адаптированная для детского чтения А. Нечаевым и Н. Рыбаковой (Русские народные сказки. М., Художественная литература, 1956). В. Ф. Одоевский создает созвучную ей литературную сказку под названием «Мороз Иванович». Среди литературных сказок Шарля Перро есть также сказка «Волшебница», где сюжетообразующим центром, как и в других, в частности, русских народных и литературных вариантах, оказывается испытание двух сестер. У братьев Гримм это сказка, заглавие которой переводится на русский язык или «Матушка Вьюга», или «Госпожа Метелица». Сравнение только этих весьма популярных в России сказок позволяет определить и некоторые тенденции в работе переводчиков и деятельности фольклористов, педагогов, писателей, популяризующих чрезвычайно актуальный для становления личности во все времена художественно-нравственный материал.

Сравним сначала два варианта русской народной сказки. В собрании А. Н. Афанасьева сказка изобилует подробностями, которые, пожалуй, тормозят развитие действия, она вообще более многословна. Например, начало в ней описательное:

У мачехи была падчерица да родная дочка; родная что ни сделает, за все ее гладят по головке да приговаривают: "Умница!" А падчерица как ни угождает — ничем не угодит, все не так, все худо; а надо правду сказать, девочка была золото, в хороших руках она бы как сыр в масле купалась, а у мачехи каждый день слезами умывалась. Что делать? Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходитсяне скоро уймется, все будет придумывать да зубы чесать. И придумала мачеха падчерицу со двора согнать.

Вариант адаптированный для детского чтения, более динамичный, более живописный:

Живало-бывало — жил дед, да с другой женой. У деда была дочка, и у бабы была дочка.

Все знают, как за мачехой жить: перевернешься — бита и не довернешься — бита. А родная дочь что ни сделаетза все гладят по головке: умница.

Падчерица и скотину поила-кормила, дрова и воду в избу носила, печь топила, избу мела — еще до свету... Ничем старухе не угодишь — все не так, все худо.

Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходитсяне скоро уймется. Вот мачеха и придумала падчерицу со свету сжить.

Заметим также, что адаптированный вариант народной сказки даже графически строится иначе: каждая новая мысль дается с новой красной строки, как бы создавая новый интонационно-живописный ряд. В каноническом варианте в полной мере присутствуют устойчивые речевые конструкции, идиоматический смысл которых усиливает для взрослого человека характерные черты и мачехи, и других героев, а для детского восприятия они замедляют повествование. Показательна и последняя фраза приведенного отрывка: ясно, что для ребенка она не вполне прозрачна, в то время как в адаптированном варианте более понятно передает намерение мачехи. Из «детского» варианта ушли и бранные слова вроде «дура», хотя появился «старый хрыч» (о старике), что в речи ребенка легко не актуализируется, как слово, которое намеренно и справедливо снято. Даже судя по таким эпизодическим наблюдениям, обработка коренного фольклорного текста для детского чтения должна быть оправданна и с точки зрения педагогической (воспитательной), и с точки зрения психологии восприятия, и в такой же степени согласовываться с соображениями художественно-эстетического порядка.

«Матушка Выога» — тоже адаптированный для детского восприятия вариант сказки «Госпожа Метелица» из собрания братьев Гримм.

Литературная сказка Шарля Перро «Волшебница» занимает особое место среди этих народных и литературных сказок. В ней снята важнейшая антиномия: Тепло дома — Стужа чужого мира, Жизнь и радость дома — Смерть в одиночестве, сиротстве, которая наличествует и в русских вариантах, и у братьев Гримм. Нет и другой оппозиции: родная дочь — падчерица. У вдовы две дочери, обе родные, следовательно, конфликт из родового переносится в духовно-нравственный. Волшебница, кажется, и не награждает младшую, похожую на покойного отца, добрую, красивую, трудолюбивую, а только материализует ее добродетели: «Этот дар, — продолжала волшебница, — будет состоять в том, что при каждом слове, которое вам случится сказать, из ваших уст будет падать либо цветок, либо драгоценный камень». Автор завершает свою сказку стихотворной моралью:

Хотя высоко ценят в свете Звон золота и серебра,

Дороже, чем металлы эти,

Сокровище речей, исполненных добра.

Ниже автор дает и иную мораль:

Учтивым хлопотливо быть,

Но угождая добрым людям,

Мы получать тогда награды будем,

Когда про самый труд успеем позабыть.

(Пер. Л. Успенского)

Русский и немецкий варианты различаются между собой прежде всего образом «испытателя» добродетели и порочности. В русском это Мороз, Морозко, или даже два Мороза, испытывающие других героев (сказка «Два Мороза»). В немецком это женский образ (добавим: в русском переводе), так как метель, вьюга — по немецки у братьев Гримм — Das Schneegestoben.

Однако в обоих вариантах народной сказки конфликт разворачивается в семье: любимая родная дочь, которую все холят и лелеют, надменна и самонадеянна; постылая падчерица, которой помыкают и которую обижают, — добра, ласкова, послушна, как мать-покойница. Испытания, выпадающие на долю падчерицы, не озлобляют ее, а напротив, как это ни парадоксально, делают еще добрее, — и она вознаграждена за труд, терпение, страдание, а гордячка и злючка наказана за свою непомерную жадность, грубость, лень. Пороки человеческие непременно будут наказаны — настаивают писатели в своих сказках для детей и юношества.

В литературной сказке «Мороз Иванович» В. Ф. Одоевский заменяет фольклорную (где родовое — доминанта) антиномию «родная — чужая» на нравственную: добрая и трудолюбивая — и злая и ленивая. Родовое снимается и тем, что при двух девочках живет не мать, не мачеха, не вдовец отец, а няня. Автор дает им соответствующие имена: Рукодельница и Ленивица — нравственные характеристики героинь персонифицируются. Если сказка Ш. Перро завершается моралью и «иной моралью», то В. Ф. Одоевский предваряет свою сказку эпиграфом: «Нам даром, без труда, ничего не достается, / — Недаром исстари пословица ведется». Нравственные критерии теперь оказываются самостоятельными и самодостаточными, не отягощены размышлениями о родовом, которое так важно в фольклоре. При всем различии Мороза Ивановича, Морозки и Матушки Вьюги или Госпожи Метелицы, они наделены общей доминирующей семантикой «конденсата», «проявителя» того, что уже содержится в натуре героинь. В этом смысле сродни этим сказкам и другая литературная сказка Шарля Перро — «Волшебница».

Однажды, в самое то время, как она (добрая дочь — И. М.) была у колодца, к ней подошла нищая и попросила дать ей напиться. «Изволь, голубушка», — отвечала красавица, выполоскала кувшин, зачерпнула воды на самом чистом месте источника и подала ей, а сама поддерживала кувшин рукою, чтоб старушке ловчее было пить. Старушка отпила воды да и говорит:

«Ты такая красавица и такая притом добрая и вежливая, что я не могу не сделать тебе подарка. (Старушка эта была волшебница, которая обернулась нищей с тем, чтобы испытать добрый нрав молодой девушки.) И будет мой тебе подарок состоять в том, что всякий раз, как ты промолвишь слово, у тебя изо рта выпадет либо цветок, либо драгоценный камень».

Красавица возвратилась домой, и мать пустилась ее бранить за то, что она так долго промешкала у колодца.

— Извини меня, матушка; я точно немного замешкалась, — отвечала она и тут же выронила изо рта две розы, два жемчуга и два больших алмаза.

Одни и те же вопросы встают перед дочерьми, ответы на них — не только их поступки, но и их сущность, и, в конечном счете, их счастливая судьба или позорный конец.

Волшебство в сказке В. Ф. Одоевского помимо нравственных уроков несет уроки естественно-научные, когда Мороз Иванович, как учитель, открывает доброй девочке тайны природных явлений. Вероятно, этим можно объяснить (помимо всего прочего) и уважительное обращение к нему по имени-отчеству. В этой связи новым смыслом наполняются диалоги, которые стилизуют драматургичность, психологизм народной сказки. Однако центр тяжести перенесен автором с волшебства как такового, с очарования, самого глубокого удовлетворения от того, что добро побеждает и вознаграждено, на эвристическое чувство, дающее ученику, ребенку вообще удовлетворение от открытия, способное посонерничать с тем, которое дарит народная сказка. В. Ф. Одоевский, педагог и писатель, синтезирует в жанре литературной сказки, знакомой детям едва ли не с рождения, нравственную глубину и основательность народного сюжета и актуальный естественно-научный материал, который ребенок получает занимательным образом без излишнего резонерства. Так, читатель узнает, как очищают, фильтруют воду (так поступает Рукодельница, принеся воды из колодца): «... коли вода нечиста, так свернет лист бумаги, наложит в нее угольков да песку крупного насыплет, вставит ту бумагу в кувшин да нальет в нее воды, а вода-то знай проходит сквозь песок да сквозь уголья и каплет в кувшин чистая, словно хрустальная».

Взаимодействие авторского начала с общеизвестным фольклорным сюжетом, в который автор вводит два первых «испытания» из другой русской народной сказки «Гуси-лебеди», правда, с иным семантическим наполнением: девочка берет румяный пирожок и золотые яблочки, чтобы потом угостить Мороза Ивановича: это взаимодействие и плодотворно, и, вслед за В. Ф. Одоевским, весьма нередко. Сказка «Мороз Иванович» входит в цикл «Сказки дедушки Иринея». Сказитель в ней дает детям наставления и посредством сказочного персонажа Мороза Ивановича, и завершая повествования житейскими советами: «Да и то смекните, что не за всякий труд и добро награда бывает; а бывает награда ненароком, потому что труд и добро сами по себе хороши и ко всякому делу пригодны; так уж Богом устроено. Сами только чужого добра да и труда без награды не оставляйте, а покамест от вас награда — ученье да послушанье».

В самом конце XX в. В. Д. Берестов пишет сказку «Царевна-лягушка». Можно сказать, что детский писатель идет путем, указанным другим детским писателем, а именно В. Ф. Одоевским, когда ребенок невольно узнает из сказки подробности жизни окружающей природы, хотя такой подход к использованию фольклорного материала в XX в., пожалуй, общее место. Как и в народной сказке, в сказке В. Берестова невестки должны показать царю, насколько они искусны, но на сей раз им выпадает случай посоревноваться в пении. И вот какую песню поет Лягушка «чистым красивым голосом»:

У нас глазища как алмазы,

А кожа цвета изумруда.

И мы рождаемся три раза,

А это, братцы, просто чудо.

Икринка малая в комочке,

И головастик в резвой стайке.

И вот лягушечка на кочке Сидит иль скачет по лужайке.

Вмерзла в лед и вновь жива!

Вот лягушка какова!

Мы дышим жабрами, как рыбы,

Мы дышим легкими, как люди.

Как птицы, мы летать могли бы,

Но лучше петь, как птицы, будем.

Конечно, мы холодноваты,

Но песни наши так напевны.

Мы в ваших баснях глуповаты,

Но в ваших сказках мы — царевны.

Стань царицею — ква-ква! —

Царствуй силой волшебства!

Можно с уверенностью сказать, что В. Д. Берестов, разворачивая сюжет своей литературной сказки, модернизирует ее, осовременивает, вводя реалии современного быта, представления о мире и о себе явно не древнего мифологического свойства, акцентируя внимание не просто на достоверном изображении природного мира, но стремясь преподать занимательный урок зоологии. При этом автор не отказывается ни от фольклорной основы сюжетостроения, ни от характерных для народной сказки атрибутов волшебного: тут и полный набор волшебных средств, среди которых оказывается не клубочек, (по этому поводу разворачивается диалог с Кощеем), а кожаный мяч, и традиционные волшебные помощники и антагонисты героя. В русской, да и в советской уже, литературе такая трансформация фольклорно-сказочного материала, причем более чем хорошо известного широкому читателю, находит «глобальное» применение у Е. Л. Шварца (хотя с иным, ироническим осовремениванием) в его знаменитых драматических сказках «Золушка», «Красная шапочка» и др. При этом явные изменения происходят и со «сказителем», рассказчиком, повествователем, и касаются они не только самого речевого материала, но и интонационного строя произведения: теперь оно нс напевно, мелодично, как в стилизациях XVIII—XIX и рубежа XIX—XX вв., а имитирует или воссоздает интонацию обычной современной устной речи.

Например, в прозаической сказке В. Г. Губарева «Королевство кривых зеркал» даже героиня — не Золушка, не Красная Шапочка и т.п., а современная школьница Оля, которой сопутствует ее же зеркальное отражение девочка Яло.

Держась за руки, Оля и Яло начали спускаться по лестнице. Ступени, словно струны, зазвенели под их ногами. По бокам лестницы стояли широкие зеркала. Заглянув в одно из них, Оля увидела двух очень толстых и широколицых девочек.

  • — Неужели это мы? — растерянно спросила она.
  • — Да. Кажется, мы.

Девочки достигли подножия лестницы и остановились. Перед ними расстилалась площадь, которую окружали красивые дома из желтого, красного, синего, зеленого и белого стекла. Красивые дамы в длинных шелковых платьях и кавалеры в расшитых золотом пышных костюмах гуляли вокруг фонтана, из которого высоко в небо взлетали прозрачные струи. Падая на землю, эти струи превращались в стекло, разбивались на миллионы сверкающих осколков и наполняли воздух музыкальным звоном. От фонтана веяло приятной прохладой. Все искрилось в ярком солнечном свете.

Там и тут по площади проезжали коляски с какими-то важными и надутыми людьми. Звонко стучали по мостовой подковы лошадей. И повсюду на площади, так же как и на лестнице, были расставлены кривые зеркала.

Оля и Яло с любопытством рассматривали необыкновенных людей. Вот мимо прошел высокий худой старик в парчовом камзоле и в черных чулках, обтягивающих его тонкие ноги.

  • — Дедушка, — обратилась к нему Оля, — скажите, пожалуйста, как называется эта страна?
  • — Я не дедушка! — сердито огрызнулся прохожий. — Я церемониймейстер его величества короля Топседа Седьмого. Противные девчонки! Разве вы забыли, что наша страна называется Королевство кривых зеркал?

Высоко вздернув голову, надменный старик удалился. Девочки переглянулись, едва сдерживая смех.

  • — Яло, он сказал, что короля зовут Топсед, — соображала Оля. — Если здесь, как ты сказала, все наоборот, значит, он... Деспот?
  • — Деспот, Оля!
  • — Вот какой это король!

Здесь даже сюжет сказки напитан коллизиями «взрослой» политики и социальной борьбы. Это черта ряда зарубежных и русских литературных сказок XX в. Чаще всего в таких сказках развертывается своего рода «антиутопия» для детского читателя. В виде еще одного примера произведений такого типа можно вспомнить повесть-сказку С. В. Сахарнова «Гак и Буртик в Стране бездельников». Здесь два героя попадают в страну, из которой когда-то ушел весь трудовой народ. Бездельники-правители, оставшись одни, развалили ее хозяйство и сами дошли до нищеты:

Вначале бездельники попробовали и впрямь ничего не делать, но очень скоро едва не умерли с голоду. Тогда время от времени решением Таинственного совета стали назначать пахарей, стражников, свинопасов, которые в меру трудились и не в меру жаловались на свою судьбу. Но удивительно: хотя в стране остались только самые отъявленные лентяи и лодыри, даже среди них то один, то другой, трудясь, превращался в порядочного человека! Преступников били палками и возвращали к безделью, но годы шли, а разброд и неразбериха в стране становились все больше и больше.

Последние годы государством правил король Подайподнос, а главными провинциями — хан Бассейн, барон Полипримус, князь Мудрила и несколько других выдающихся бездельников.

Близко к такого рода «антиутопиям» стоят некоторые произведения Е. Л. Шварца (например, «Дракон»), но их возрастная адресация все же иная, чем у «Королевства кривых зеркал» или «Гака и Буртика в Стране бездельников». Черты подобной «антиутопии» есть и в сюжете «Трех толстяков» Ю. К. Олеши. На Западе классиком детской «антиутопии» был итальянский писатель Джанни Родари («Приключения Чипполино», «Джельсомино в Стране лжецов» и др.).

Таким образом, можно заключить, что по степени удаленности от образца устной словесности литературная сказка проходит следующие этапы.

  • 1. Запись народных сказок.
  • 2. Обработка, адаптация фольклорных записей сказок (сказки казака Луганского — В. И. Даля; сказки братьев В. и Я. Гримм.
  • 3. Авторский пересказ (пример тому — пересказы Л. Н. Толстого, А. Н. Толстого).
  • 4. Авторская сказка (в ней создана собственная внутренняя форма, фольклорное используется с иной, художественно-оригинальной семантикой, как в анализируемой выше сказке В. Ф. Одоевского).
  • 5. Стилизация и пародия (это путь от литературной реальности навстречу фольклорному образцу с разной художественно-педагогической задачей, например «Снегурочка» А. Н. Островского (превосходная стилизация), сказка Кира Булычева «Королева пиратов на планете сказок» (содержит ярко выраженный пародийный компонент).
  • 6. Авторское литературное произведение (такая сказка не содержит даже намека на известные фольклорные сюжеты, устойчивые образы, чужда их интонационно-речевому строю, однако в ней, как и в фольклорной, наличествуют прежде употреблявшиеся в фольклоре структурные элементы: волшебный помощник, волшебное средство и др.).
  • 7. Индивидуально-авторское литературное произведение о небывалых историях и приключениях или о вымышленном персонаже, не имеющем аналогов в культурной истории, с выраженным потенциалом синтеза жанров.

Синтез жанров и жанровых форм, наличествующий и в сказке народной, в литературной сказке будет иметь иную конфигурацию, поскольку автор соединяет в организации содержания комплекс индивидуально-авторских приемов, актуальных для его культурной эпохи в соответствии с художественно-эстетическими задачами, которые он перед собой ставит.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>