Полная версия

Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Мастерство реалистического рассказа А. Платонова и Ю. И. Коваля об учителях и учениках

Особый пласт детской литературы и литературы для подростков повествует о школьной жизни, взаимоотношениях учителя и ученика. Размышляя вообще о роли учительства в истории России, невозможно обойтись без того, чтобы не всмотреться в то, каким оно предстает в художественных произведениях. Можно со всей определенностью констатировать тот факт, что по тому, как и каким видится учитель, можно судить о степени развитости общества и человека в его духовно-нравственном отношении.

В русской литературе вообще и в XX в. в частности найдется немало произведений, которые в той или иной степени дали бы и повод, и возможность раскрыть названную тему. Основание подобного рода традиции — в педагогической прозе Л. Н. Толстого и К. Д. Ушинского, А. С. Макаренко и В. А. Сухомлинского. «Республикеа ШКИД» Л. Пантелеева и Г. Г. Белых или «Дневник Кости Рябцева» Н. Огнева указывают на то, как эта традиция трансформируется в новых социально-нравственных обстоятельствах. Но это произведения, апробировавшиеся в учебном процессе, или произведения художественные значительного объема — романы и повести. Принципиально важно обратиться к жанру рассказа, потому что он более адресован нежному возрасту или каким-то важным нежным временам, сколько бы ребенку ни было сейчас и кем бы он ни состоялся в большой и суровой жизни.

Андрей Платонов (Андрей Платонович Климентов, 1899—1951) и Юрий Иосифович Коваль (1938—1995) — писатели, в своем творчестве сравнительно далеко отстоящие во времени друг от друга, разные но индивидуальному стилю, а, следовательно, и по мировоззрению. При этом, взявшись описывать одну тему или мотив, схожие образы, мы имеем больше возможностей увидеть и сродное в их писательской манере, и разное, то, без чего эти писатели не имели бы того статуса в истории русской и мировой литературы, который приобрели. Перед нами предстанет образ автора и образ ученичества, который, как точно определяет Марина Цветаева, «торжественно неотвратим».

Впрочем, и Андрей Платонов в «Песчаной учительнице» (1927)Ц «Сухом хлебе» (1947) или рассказе «Еще мама» (1947) указывает на некоторые особенные черты именно учительницы, которые отличают не только советскую, но и российскую учительницу: романтическая вера в то, что тебе дано судьбой, образованием, призванием или Божьим промыслом помочь человеку стать Человеком, причем условием учительства становится открытость ученичеству, некая взаимообусловленность учительства и ученичества. Но Платонову еще важно указать на обстоятельства, которые, кажется, сильнее «слабого пола», сильнее образования, которое этот человек получил. Конфликт, определяющий сюжетное движение рас- [1]

сказа, формирующий интригу, оказывается, по Платонову, не в социальной системе координат, он в более широком духовном и жизненном поле, так как обретает почти космические масштабы противостояния человека и природы, Цивилизации и Природы, духовно-душевных зародышей, ростков духовно-нравственного человека — и человека механистического, устроенного по-чиновничьи примитивно. Впрочем, такой человек нужен писателю для того, чтобы выписать Учительницу-Героя, своего геройства не понимающую, человека, который так просто и естественно жертвует собой, что напоминает нам духовных подвижников прошлого. Тут нет ни тени иронии над той, что по распределению отправляется в далекое «песчаное» село, почти в пустыню, чтобы исполнить свой долг. И слово «долг», такое немодное сегодня, наверное, нужно Платонову в том значении, которое присваивает ему Александр Блок в письме к Любови Дмитриевне Менделеевой: «Не забывай долга, это единственная музыка». Почти утопическая мечта о преображении мира, захватившая умы философов — II. Ф. Федорова, чьи идеи особенно близки А. Платонову, К. Э. Циолковского, В. И. Вернадского с его ноосферой и А. Ф. Лосева с философией имени — по-своему реализуется в кажущемся незатейливым рассказе.

В рассказе «Песчаная учительница» двадцатилетнюю Марию Никифоровну Нарышкину родом из «глухого, забросанного песками городка Астраханской губернии» «назначили учительницей в дальний район — село Хошутово, на границе с мертвой среднеазиатской пустыней», которое она сумела вместе с крестьянами спасти от песков и смогла «укорениться» там, но лишь на время. Новые, еще более ответственные уроки, ставят перед ней жизнь и губернское начальство, но именно в ней, а не в губернском начальнике говорит «государственный человек», и поэтому, поиронизировав над своей женской судьбой (ср. размышления об учительской доле в повести Василия Аксенова «Затоваренная бочкотара» (1968)), она принимает предложение благоустраивать песчаный край:

Ладно. Я согласна... Постараюсь приехать к вам через пятьдесят лет старушкой... Приеду не по песку, а по лесной дороге. Будьте здоровы — дожидайтесь!

Сравните образ «девицы» в этом рассказе и в повести А. С. Серафимовича «Пески», чтобы понять, как эпоха соответствует Человеку в его жизненных устремлениях. Ее слова, возможно, кажущиеся начальнику самонадеянными, пробуждают и в нем ответное благодарное чувство: «Вы, Мария Никифоровна, могли бы заведовать целым народом, а не школой». Можно сказать, что А. Платонов сумел уловить и отразить в сюжете рассказа этот самый учительский потенциал и сверхзадачу, которую ставило всегда, да и сегодня ставит перед собой российское учительство: помнить об ответственности не только перед группой учеников, а перед отраженным в этом классе пародом. Вот тут-то парадоксальное название рассказа «Песчаная учительница» обнаруживает важные значения. В нем странным образом согласуются определение «песчаная пустыня», в которой губительные пески сильнее человека, хрупкость, почти «миражность» и эфемерность женской натуры, явившейся на борьбу с пустыней и в ее природном значении, и в значении косности человеческого мироустройства, и в духовно-нравственном значении. Название в этом смысле обманчиво: почти игрушечная «песчаная учительница» — опора народу в его духовно- нравственном строительстве. Не знаю, хотел ли писатель Платонов сказать именно это, но он это сказал, вдохновляя таким образом многих и многих выпускниц «учительских курсов» и педучилищ отправляться в далекие деревни и села и не просто учить деревенских детишек, а вершить великое дело образования, дело высокой государственной важности.

Другой его рассказ, «Сухой хлеб», открывает еще одну грань учительства — ученичества. В этом рассказе особыми значениями наполняется слово «умориться» — устать. Но в нем автор актуализирует корневое значение — «мор», умориться — устать и умереть. Так мир оказывается единым, но в нем уморились-умерли-уснули дедушка и отец мальчика, ему кажется, что ростки ржи под безжалостным солнцем тоже могут умориться, как и мать, которая трудится сверх человеческих сил. Те, кто уморился, спят, у них всегда ночь, так думает Митя. И имя Митя не кажется случайным: Дмитрий — земледелец и в прямом, и в символическом для рассказа значении. Вот в этой системе координат ребенка и появляется учительница Елена Петровна:

<...> Митя знал учительницу. Она была на войне, и у нее осталась целой одна правая рука; однако учительница Елена Петровна не горевала, что она калека; она всегда была веселая, она знала всех детей в деревне и ко всем была добрая.

Автор-новествователь, похоже, в этом рассказе «прячется» за Митю, глазами которого видится весь мир, все прошедшее и настоящее, и словом которого строится все духовно-нравственное пространство произведения. На вопрос учительницы, не скучно ли ему трудиться в поле, когда ему еще играть нужно, он отвечает: «Я маму все время люблю, мне работать нс скучно. Хлеб помирает, нам некогда». И эта речевая неправильность в словах малыша оказывается «учительством» для взрослого человека, видевшего смерть: «Ах ты, милый мой! Какое сердце у тебя — маленькое, а большое!.. Знаешь что? Ты тяпкой будешь мотыжить, а я пальцами у корней копать, а то у меня рука-то всего одна!» Вера и любовь — вот главная жизнестроительная сила, как полагала эстетическая и философская мысль рубежа XIX—XX вв., этой мыслью живо и творчество писателя XX в.: «Они просыпаются! (Митя — учительнице о хлебных былинках — И. М.) ... Они проснутся!». На что учительница отвечает ему: «Конечно, проснутся... Мы их разбудим!» Недетские мысли Мити выражены вполне детским языком: «Мама пашет, и я хлебу расти помогаю, — думал Митя. — У учительницы одна рука только, а то бы она тоже работала». Но завершается рассказ неожиданно просто:

Учительница Елена Петровна взяла в колхозе маленькие узкие тяпки и вернулась со всеми мальчиками и девочками обратно (на поле — И. М.). Она показала детям, как работает Митя, как надо делать, чтобы рос сухой хлеб, — она сама стала работать одной рукой, и все дети склонились к ржаным былинкам, чтобы помочь им жить и расти.

Однако это простота подлинной художественной глубины — кто в этом рассказе учитель, кто ученик? Как взаимосвязаны в произведении герои: от уз родства к узам человеколюбия, а от них к состраданию к живому, что дает тебе жизнь и нуждается в твоей помощи. И в название на сей раз вынесено не имя учительницы, не имя мальчика, не драматическая ситуация, а образ, который и организует сюжет произведения: «сухой хлеб». И для читателя вновь откроется множество смыслов: обыденный, поверхностный, когда только приступаешь к чтению рассказа: сухой хлеб для всякого — высохший, зачерствевший, наверное, малопригодный для еды. А затем, страница за страницей, открываются и новые значения того, что «всему голова», по без упорного человеческого труда не придет человеку на помощь в его жизни. Однако сухой хлеб — и наша связь с теми, кого уже нет в мире дольнем. Так, «дедушкина тяпка» — помощница внуку, любящее сердце учительницы, которое способно учиться у «маленького, но большого» сердца дошкольника, помогает растить и пробуждать к подлинной взрослой жизни сердца учеников «первого и второго класса». Он не сухой, этот хлеб, слабый росток дружелюбия и трудолюбия, любви к близким и любви к природе, если учитель, превозмогая себя, упражняет детей в добродетельном.

В рассказе «Еще мама» название говорит само за себя, и не случайно мы в такой последовательности взялись рассматривать рассказы А. Платонова[2] об учительницах.

Понятно, почему в рассказах и этюдах Ю. И. Коваля тоже возникает образ учительницы: бабушка-учительница самого писателя, как он вспоминает в «Полынных сказках», для мамы, совсем еще ребенка, — самый главный на свете человек. Но в «Полынных сказках» (1985)[3], да и в других рассказах, например, в «Нюрке» (1970) или «Нулевом классе» (1970 — написан), или в сказочной повести «Недопесок» (1974) писатель создает мир, где есть и учитель, и учительница. Тут уже причина другая: сам Юрий Коваль, выпускник МГПИ им. В. И. Ленина, работал по распределению учителем в школе, прежде чем вернуться в Москву и стать писателем. Подолгу потом живя в деревне, он сумел подметить такие черты учительства — ученичества, которые ему не подсказала бы никакая другая учительски-ученическая городская среда. Учитель русского языка и литературы и художник-живописец, Ю. Коваль, в отличие от инженера-мелиоратора А. Платонова, создает систему координат, которая лишь отчасти совпадает с платоновской. Как и Митя в рассказе «Сухой хлеб», Нюрка в рассказе Ю. Коваля с одноименным названием осенью пойдет в школу. Но если у Платонова время взросления и открытия взрослых истин выпадает на моменты одновременного открытия в себе того, что любить и трудиться — слова-синонимы, то Коваль делает эти открытия для ребенка праздником. Не случайно в название рассказа вынесено имя девочки, которая осенью пойдет в школу, а главное его событие — День рождения. И вновь, как и у Платонова, но совершенно точно не под его влиянием, а скорее в традиции русской классики Коваль создает этот образ праздника глазами именинницы и ее гостей: «Нюрке дядизуевой было шесть лег. Долго ей было шесть лет. Целый год. А как раз в августе стало Нюрке семь лет». Впрочем, в рассказе нет ни школьного конфликта, ни учителя с самым обыкновенным учительством-менторством; упоминание о нем выступает в качестве аргумента, когда заходит спор, является ли бинокль «школьным» подарком. Первый аргумент в пользу «школьности» принадлежит автору-герою-дарителю бинокля («Почему ж нешкольное, — обиделся я, — раз в него будет школьница смотреть!»), а второй аргумент — дяде Зую («Или с учителем Алексеем Степанычем залезут они на крышу и станут на звезды глядеть»). Собственно, возвращение к этому царскому подарку произойдет вновь: автор дает портрет первоклассницы Нюрки, идущей 1 сентября в школу, — такой «коллективный портрет» (все любуются единственной ученицей первого класса, и в ее образе важны и каждый подаренный ей предмет, и «букет осенних золотых шаров», которые она подарит учителю Алексею Степанычу: «Она шла но дороге в школьном платье (подарок тетки Ксении — И. М.), в белом фартуке с надписью “Нюри” (подарок Мани Клеткиной пяти лет — И. М.) <...> а на шее у нее висел бинокль».

Портрет первоклассницы будет неполным или даже ущербным, если из него удалить не только односельчан, но и учителя. Именно он встречает ее у школы и говорит: «Ну, вот, Нюра, ты теперь первоклассница. Поздравляю тебя. А что бинокль принесла, так это тоже молодец. Мы потом залезем на крышу и будем на звезды смотреть». Предположение дяди Зуя о том, как будет использоваться бинокль, подтверждается словами учителя, и этот повтор закольцовывает жизненное пространство не только деревни Чистый дор, но и пространства русской души: оптимистичность и душевную теплоту, простоту и устремленность в небесное. Единство и гармоничность жизни природы и человека дается через «парный портрет» ученицы и учителя, когда ясно, что знание, науки постигаются не одним сидением за партой, а возвышенным («залезем на крышу») «сомечтанием», сотворчеством («будем на звезды смотреть»). Это знает учитель и художник Юрий Иосифович Коваль. Можно было бы сказать, что таким образом он выписывает лирический портрет русской деревни, русского мира вообще, но таким образом он создает катарсисный финал: единственная ученица первого класса — не только крупным планом данный портрет, но трагическая картина уходящей деревни. При этом, живописуя трагичность и даже трагизм происходящего, мудрый писатель Ю. Коваль понимает, что для будущности детства и учительства надо уметь смотреть не только под ноги на разбитую дорогу, но и на звезды, на небесный путь каждого в отдельности и всех вместе. Вот почему нет у Коваля «оплакивания», а есть сорадова- ние простому русскому человеку и вере в будущее, вот почему этот рассказ и назван «Нюрка», а не как-нибудь иначе.

«Нулевой класс» — рассказ, являющийся в некотором смысле продолжением «Нюрки». В нем — тот же учитель Алексей Степанович и ученики, например, братья Моховы. Вообще рассказы Ю. Коваля подкупают простотой повествования, чему он учился у Б. Шергина, от которого получил в свое время рекомендацию в Союз писателей. Стилизация устного повествования, интонаций живой русской речи сообщает этим сюжетам подлинность. Сказовая интонация в рассказах Коваля является не только формо-, но и смыслообразующией. Она создает единое пространство повествователя и мира, который он описывает, является своеобразным «соли- даризующим» компонентом. Впрочем, видимое непонимание между городской учительницей и деревенскими учениками выглядит комичным и при этом разрешимым нетривиально.

Почему ученики боятся учительницу? Собственно, с этого начинается рассказ. Так бывает, но причины страха в рассказе переведены из серьезного плана в план юмористический:

— Мы ее пугаемся (а не боимся, как сказали бы городские дети. — И. М.), — братья Моховы говорят. — Она бруснику моет.

Может ли «старый» учитель разрешить конфликт? Ведь Марья Семеновна говорит:

— Ягоды надо мыть, чтоб заразу смыть.

Становится ясно: учиться надо и учительнице, и ученикам, чтобы преодолеть, скажем языком рассказа, «запруду», невольно воздвигнутую ею. Мудрый Алексей Степаныч находит, вероятно, единственно верный выход и обращается к молоденькой учительнице с предложением:

<...> а вы заводите себе нулевой класс.

  • — Как это так?
  • — А так. Нюра у нас в первом классе, Федюша во втором, братья Моховы в третьем, а в четвертом, как известно, никого нет. Но зато в нулевом классе ученики будут.
  • — И много? — обрадовалась Марья Семеновна.
  • — Много не много, но один — вон он, на дороге в луже стоит.

Казалось бы, автор набрасывает жанровую зарисовку в духе «Опять двойка» или что-нибудь подобное с элементами шаржа, Однако следующая строка опровергает наши предположения. Автор переводит размышления об учительстве и ученичестве из плана бытового в план бытийный, который от этого самого места и до финала произведения будет с бытовым взаимоотражен: «<...> А прямо посреди деревни, на дороге, и вправду стоял в луже один человек». Так автор побуждает и читателя, и героиню- учительницу увидеть в ребенке человека. И этот мальчик, Ванечка Калачев, становится, по мнению автора, учителем новоявленной учительницы, «Мальвины». А далее каждый эпизод диалога наполняется смыслами, важными для каждого учителя и открывающими ему и в профессии, и в нем как человеке наиважнейшее.

  • — Да он же совсем маленький, — Марья Семеновна говорит, — он же еще глину месит.
  • — Ну и пускай месит, — Алексей Степанович отвечает. — А вы каких же учеников в нулевой класс желаете? Трактористов, что ли? Они ведь тоже глину месят.

Так определение «недоученика» как недочеловека — «глину месит» — отсылает не только к праисторическому человеческому существованию до открытия огня, но и к апокрифическому пониманию сотворения человека, когда он создан из глины и Бог вдохнет в него душу живую. Целый «веер» ассоциативных толкований предполагается автором именно благодаря тому, что в его ассоциативном ноле и человек, и «глина», и интеллигентское отношение к рабочему как человеку ниже его рангом. Но городская Марья Семеновна благодаря Алексею Степановичу и Ванечке откроет для себя собственный нулевой класс. Прочитайте рассказ сами и восхититесь тем, как забавная, с точки зрения взрослых, «запруда-игра» превратится в общее дело чуть не всего колхоза, потому что уважать в человеке человека — начало любого дела, и уж тем более педагогического. И каждый, дочитав рассказ до конца, восторженно-ностальгически повторит за автором: «<...> и темнело небо, накрывающее нулевой класс, в котором все мы, друзья, наверно, еще учимся», потому что откроет в себе человека, у которого есть важное дело и которому обязательно надо учиться и быть человеком и мастером своего дела.

Образы учительства и ученичества созданы этими двумя писателями во времена, отстоящие друг от друга на десятилетия. При этом, заметим, оба говорят о труде учителя как о возделывании почвы: «сейте разумное, доброе, вечное» у А. Платонова, может быть, выражено более декларативно. И тот и другой владеют мастерством диалога, через диалог учительницы и ученика у обоих создается единое пространство учительства — ученичества. Оба понимают, что профессия учителя — с одной стороны, поэтическая, мечтательная, а с другой — обязывает ради общего блага взращивания Человека в человеке уважать его в ученике.

А. Платонов психологичен, у него есть и лирические потки, и ирония, тогда как именно лирико-юмористическое — основа художественного мира Ю. Коваля и в прочитанных рассказах, и в творчестве в целом. Более того, у Коваля сказовое начало создает, с точки зрения литературной нормы, речевые погрешности: Степаныч вместо Степанович, «дядизуевой» и др., но то, что рафинированному читателю может показаться ошибкой, является важным художественным приемом, формирующим пространство подлинно художественного и одновременно реалистического мира русской жизни. И еще повторимся: простое и великое дело учительства невозможно без стремления учиться, — в этом убеждены оба, и каждый по-своему напоминает нам об этом. Тривиальные и одновременно простые истины поданы ими в сюжетах и портретах, узнаваемых для русского человека и образующих поле художественно-речевой традиции, с одной стороны, а с другой, — демонстрирующих широкие возможности индивидуального стиля обоих писателей. Кроме того, Андрей Платонов видит учителя в конце 1920—1940-х гг., Юрий Коваль — в 1970-е гг., но от этого мало меняется «стержень» профессии, а он, видимо, в менталитете учителя в России. У нас «учить» одновременно означает и «учиться», и уважать ученика, даже любить его как родного и всей душой заботиться о его будущем.

  • [1] Платонов А. П. Песчаная учительница. Впервые опубликован в приложении к «Красной газете» — «Литературные среды». 1927. 27 септ. // Платонов А. Избранные произведения. В 2 т. М.: Художественная литература. 1978. Т. I.
  • [2] Семенова С. Г. Сердечный мыслитель // Вопросы философии. 1989. № 3; Карасев Л. В. Знаки покинутого детства: «постоянное» у Платонова // Вопросы философии. 1990.№ 2; Шубин Л. А. Поиски смысла отдельного и общего существования. М., 1987.
  • [3] Коваль /О. Чистый Дор: рассказы, повести. М., 2001.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>