Полная версия

Главная arrow Литература arrow ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА + ХРЕСТОМАТИЯ В ЭБС

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Юмористическое начало в «бывальщинах» и «завиральных историях»

Особенного внимания в описании юмористического в детской литературе требует разговор о писателях, которым принадлежит литературно оформленный образ барона Мюнхгаузена, поскольку в подобном ключе зачастую создаются юмористические произведения для детей и подростков. Готфрид Август Бюргер (1747—1794) — немецкий поэт, один из выдающихся деятелей знаменитой литературной группы «Буря и натиск». Рудольф Эрих Распе (1737—1794) — немецкий ученый и литератор.

Р. Э. Распе и Г. А. Бюргер известны русской читающей публике и детской аудитории в частности прежде всего потому, что в своих литературных переложениях запечатлели образ барона Мюнхгаузена, превратившегося благодаря «небывальщинам», вложенным в его уста, из реального человека в литературный персонаж и фигуру почти мифологическую. Настоящим автором историй, печатавшихся в «Альманахе для весельчаков», был барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен (1720—1797), паж герцога Брауншвейгского, оставшийся в России на военной службе. Следы его пребывания в России весьма своеобразно отражены в его юмористических похождениях.

В 1786 и 1788 гг. «Удивительные путешествия по воде и по земле, походы и забавные приключения барона Мюнхгаузена, о которых он обычно рассказывает за бутылкой в кругу своих друзей» были изданы Бюргером анонимно, но в 1785 г. опубликованы Р. Э. Распе в Англии и на английском языке. Заслуга издателя состояла и в том, что разнородные и разнообразные истории он свел в одном произведении, расположил их в логической последовательности и объединил одним рассказчиком.

Г. Бюргер расширил число «сюжетов», придал им некую художественную цельность, причем характерно, что издаваемые под именем Р. Э. Распе истории введены в «роман» только Бюргером, например, о спасении от медведя при помощи жидкости и мороза, похождениях отрубленной задней части коня, полете на ядре, вытягивании себя и коня из болота за косичку на собственной голове.

В пересказе для детей «Приключений барона Мюнхгаузена» К. И. Чуковский сделал акцент на комичности и «завиральности» рассказанных бароном историй, на парадоксе и нонсенсе, которые на рубеже XIX—XX вв. становятся необычайно популярными (нс без влияния Л. Кэрролла и его знаменитой сказки); снял антифеодальный пафос и сатирические акценты, адаптировав книгу для детского и юношеского восприятия. Имя барона Мюнхгаузена становится в России именем нарицательным. Образ его — образ насмешника и пересмешника, натуры артистической, наделенной фантазией и искрометным юмором, героя и рассказчика авантюрных историй и анекдотов одновременно.

В сказах Б. Шергина, С. Писахова отразилась традиция Мюнхгаузена в соединении с сказовой русской народной традицией. В воплощении Г. Горина образ барона предстает и в пьесе, посвященной ему, и в кинофильме, где образ Мюнхгаузена переосмыслен в лирико-юмористическом ключе: чудак-фантазер невольно вступает в конфликт с пошлым миром обыденщины; и в комедии «Тиль», если вспомнить, что и в самом образе Мюнхгаузена отражен герой народной книги о Тиле Уленшпигеле (1515).

Несомненно, в детской литературе XX века комическое зачастую возникает в игровой ситуации «сочинительства», фантазирования, завиральных историй. Они частотны у любимых детьми писателей с выраженной лирико-юмористической доминантой.

Н. Н. Носов, классик детской литературы, автор юмористических рассказов, знаменитых «Приключений Незнайки» (см. главу 3, параграф 3.2), знал детское сердце и заботился о том, чтобы жизнь ребенка была и радостной, и веселой, а он рос бы сильным и достойным человеком[1]. Вот как начинается рассказ «Живая шляпа», смеховое начало в котором организуется «памятью жанра» разного рода фольклорных и литературных произведений об оживающих предметах и некой силе, руководящей ими. Между «страшным» и смешным расстояние оказывается меньше «шага», поскольку разоблачение страшного для читателя строится как детективная история или разгадываемая загадка. У Ю. И. Коваля похожим образом построен рассказ «Букет», находящийся в творческом диалоге с «Живой шляпой».

В юмористическом произведении важную роль играют приемы, усиливающие комическое в речевой организации рассказа. Обратите на них внимание.

Шляпа лежала на комоде, котенок Васька сидел на полу возле комода, а Вовка и Вадик сидели за столом и раскрашивали картинки. Вдруг позади них что-то плюхнулось — упало на пол. Они обернулись и увидели на полу возле комода шляпу.

Вовка подошел к комоду, нагнулся, хотел поднять шляпу — и вдруг как закричит:

  • — Ай-ай-ай! — и бегом в сторону.
  • — Чего ты? — спрашивает Вадик.
  • — Она жи-жи-живая!
  • — Кто живая?
  • — Шля-шля-шля-па.
  • — Что ты! Разве шляпы бывают живые?
  • — По-посмотри сам!

Вадик подошел поближе и стал смотреть на шляпу. Вдруг шляпа поползла прямо к нему. Он как закричит:

— Ай! — и прыг на диван. Вовка за ним.

Шляпа вылезла на середину комнаты и остановилась. Ребята смотрят на нее и трясутся от страха. Тут шляпа повернулась и поползла к дивану.

— Ай! Ой! — закричали ребята.

Соскочили с дивана — и бегом из комнаты. Прибежали на кухню и дверь за собой закрыли.

  • — Я у-у-хо-хо-жу! — говорит Вовка.
  • — Куда?
  • — Пойду к себе домой.
  • — Почему?
  • Шляпы бо-боюсь! Я первый раз вижу, чтоб шляпа по комнате ходила.
  • — А может быть, ее кто-нибудь за веревочку дергает?
  • — Ну, пойди, посмотри.
  • — Пойдем вместе. Я возьму кочергу. Если она к нам полезет, я ее кочергой тресну.
  • Постой, я тоже кочергу возьму.
  • — Да у нас другой кочерги нет.

Пародирование драматической коллизии происходит и благодаря психологически достоверно выстроенному диалогу героев.

В другом образцовом рассказе Николая Носова «Фантазеры» содержание троится на травестировании взрослых фольклорных и литературных небылиц и бывалыцин. Герои не могут нс напоминать нам барона Мюнхгаузена, только это всего лишь школьники Мишутка и Стасик, и автор изначально задает условность игры. И двуплановость завиралыцины и реальности становится интригой смехового содержания произведения, потому что фантастические гротесковые истории постоянно подвергаются сомнению и разоблачаются самими персонажами:

Мишутка и Стасик сидели в саду на скамеечке и разговаривали. Только они разговаривали не просто, как другие ребята, а рассказывали друг другу разные небылицы, будто пошли на спор, кто кого переврет.

  • — Сколько тебе лет? — спрашивает Мишутка.
  • — Девяносто пять. А тебе?
  • — А мне сто сорок. Знаешь, — говорит Мишутка, — раньше я был большой-боль- шой, как дядя Боря, а потом сделался маленький.
  • — А я, — говорит Стасик, — сначала был маленький, а потом вырос большой, а потом снова стал маленький, а теперь опять скоро буду большой.
  • — А я, когда был большой, всю реку мог переплыть, — говорит Мишутка.
  • — У! А я море мог переплыть!
  • Подумаешьморе! Я океан переплывал!
  • — А я раньше летать умел!
  • — А ну, полети1.
  • — Сейчас не могу: разучился.
  • — А я один раз купался в море, — говорит Мишутка, — и на меня напала акула. Я ее бац кулаком, а она меня цап за голову — и откусила.
  • — Врешь!
  • — Нет, правда!
  • — Почему же ты не умер?
  • — А зачем мне умирать? Я выплыл на берег и пошел домой.
  • — Без головы?
  • — Конечно, без головы. Зачем мне голова?
  • — Как же ты шел без головы?
  • Так и шел. Будто без головы ходить нельзя.
  • — Почему же ты теперь с головой?
  • Другая выросла.

«Ловко придумал!» — позавидовал Стасик. Ему хотелось соврать получше Мишутки.

Многие приемы комического, уже апробированные в детской прозе XX в. Сашей Черным, Николаем Носовым, по-новому зазвучали в рассказах

Виктора Юзефовича Драгунского (1913—1972), усиливая лирический компонент благодаря автобиографичности и стилизации автобиографичности. Рассказчик в этих историях — мальчик Дениска, не случайно и сборник «Денискины рассказы» строится как цикл рассказов мальчика Дениски, а не адресата историй, как, например, в «Аленушкиных сказках» Д. Н. Мамина-Сибиряка. Образ рассказчика вносит и дополнительные юмористические обертоны.

Свою роль играет и соседство рассказов внутри сборника, например: «Что люблю я» и «Что любит Мишка». Сопоставление «объекта любви» друзей усиливает комический эффект.

Вхождение в комический список того, что любит Мишка, открывается «подменой» Дениской причинно-следственных связей:

— Это Шопен. Я его очень люблю.

Я сказал:

— Конечно, раз вы учитель пения, вот вы и любите разные песенки.

Он сказал:

— Это не песенка. Хотя я и песенки люблю, но это не песенка. То, что я играл, называется гораздо большим словом, чем просто «песенка».

Далее Мишка энергично (после музыки Шопена) вступает с почти «музыкальным произведением» — перечислением своих гастрономических пристрастий, что само по себе комично, причем комичным представляется нс только то, что попадает в список любимого, но и речевая форма подачи этого, поскольку читатель в целом ряде речевых формул угадает цитаты из классиков, вольно или невольно спародированные:

Мишка поерзал на подоконнике, потом откашлялся и сказал:

Я люблю булки, плюшки, батоны и кекс! Я люблю хлеб, и торт, и пирожные, и пряники, хоть тульские, хоть медовые, хоть глазурованные. Сушки люблю тоже, и баранки, бублики, пирожки с мясом, повидлом, капустой и с рисом.

Я горячо люблю пельмени, и особенно ватрушки, если они свежие, но черствые тоже ничего. Можно овсяное печенье и ванильные сухари.

А еще я люблю кильки, сайру, судака в маринаде, бычки в томате, частик в собственном соку, икру баклажанную, кабачки ломтиками и жареную картошку.

Вареную колбасу люблю прямо безумно, если докторская, — на спор, что съем целое кило! И столовую люблю, и чайную, и зельц, и копченую, и полукопченую, и сырокопченую/ Эту вообще я люблю больше всех. Очень люблю макароны с маслом, вермишель с маслом, рожки с маслом, сыр с дырочками и без дырочек, с красной коркой или с белой — все равно.

Люблю вареники с творогом, творог соленый, сладкий, кислый; люблю яблоки, тертые с сахаром, а то яблоки одни самостоятельно, а если яблоки очищенные, то люблю сначала съесть яблочко, а уж потом, на закуску— кожуру!

Люблю печенку, котлеты, селедку, фасолевый суп, зеленый горошек, вареное мясо, ириски, сахар, чай, джем, боржом, газировку с сиропом, яйца всмятку, вкрутую, в мешочке, могу и сырые. Бутерброды люблю прямо с чем попало, особенно если толсто намазать картофельным пюре или пшенной кашей. Так... Ну, про халву говорить не буду — какой дурак не любит халвы? А еще я люблю утятину, гусятину и индятину. Ах, да! Я всей душой люблю мороженое. За семь, за девять. За тринадцать, за пятнадцать, за девятнадцать. За двадцать две и за двадцать восемь.

Особое место автор отводит вариациям выражения образа любви, где доминантные приемы — гипербола (стилистическая фигура — художественное преувеличение, в противоположность литоте — стилистической фигуре художественного преуменьшения) и градация (стилистическая фигура, состоящая в последовательном усилении или ослаблении характеристик при перечислении одного объекта внимания).

Разоблачение «серьезного» отношения ко всему перечисленному происходит благодаря возвращению Мишки к реальности учителем Борисом Сергеевичем:

Мишка выдохся и замолчал. По его глазам было видно, что он ждет, когда Борис Сергеевич его похвалит. Но тот смотрел на Мишку немного недовольно и даже как будто строго. Он тоже словно ждал чего-то от Мишки: что, мол, Мишка еще скажет. Но Мишка молчал. У них получилось, что они оба друг от друга чего-то ждали и молчали.

Первый не выдержал Борис Сергеевич.

— Что ж, Миша, — сказал он, — ты многое любишь, спору нет, но все, что ты любишь, оно какое-то одинаковое, чересчур съедобное, что ли. Получается, что ты любишь целый продуктовый магазин. И только... А люди? Кого ты любишь? Или из животных?

Тут Мишка весь встрепенулся и покраснел.

Ой,сказал он смущенно,чуть не забыл Ещекотят И бабушку!

Не менее важно учитывать, что в художественно совершенном юмористическом произведении диалог, драматургическое как следствие игры и розыгрыша имеют едва ли не первостепенное значение.

  • [1] Должеико Л. В. Рациональное и эмоциональное в русской детской литературе 50—80-хгодов XX в. (Н. Н. Носов, В. Ю. Драгунский, В. П. Крапивин). Волгоград: Изд-во Волгоградского педуниверситета, 2001.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>