Интерес к памятникам древности в Средние века и раннее Новое время

В период XIII—XVI вв. можно говорить уже о более или менее устойчивом интересе к западнорусским древностям, причем как на бытовом, так и на близком к научному уровнях. В первом случае это связано с тем, что многие памятники предыдущих эпох уже перестали функционировать и вокруг них сложилось множество легенд. Во втором случае это связано с модой на памятники прошлого, которая зародилась в Западной Европе и проникла в Польшу и Литву. Поскольку значительная часть Западнорусских земель оказалась под властью этих государств (по Люблинской унии 1569 г. объединившихся в одно — Речь Посполитую), то образованные магнаты проявляли активный интерес к прошлому этих территорий. В некоторых случаях это было связано с необходимостью идеологического обоснования древних прав Литвы и Польши на земли Западной Руси.

Начнем с обыденных представлений о прошлом этих территорий, непосредственно связанных с археологическими памятниками. Интересно, что население никогда не смешивало погребальные холмы с простыми холмами и их выделяло. Наблюдения над их наименованиями в 1955 г. привели Л. В. Алексеева к мысли, что помимо тюркского по своему происхождению наименования «курганы» существуют и два более древних локальных названия: в центральной и южной Белоруссии «капцы» (от литовского kapas — могила), в северной Белоруссии и западной Смоленщине — «волотовки». Наименование «капцы» происходит с той территории, которую до славян населяли балтские племена (культура штрихованной керамики). Термин этот является, следовательно, древнейшим. Население городищ культуры штрихованной керамики в курганах не хоронило, все курганы на его территории относятся ко времени более позднему — рубежу I и II тыс. н. э., а это означает, что во фразеологии уже давно ассимилированного населения еще существовали балтские термины. То же относится к наименованию «волотовки», хотя термин, несомненно, более поздний. Термин этот не связан с велетами Страбона (как предполагал П. И. Шафарик) и с кочевыми «влачившимися» якобы племенами (как предполагал Е. П. Тышкевич), он отражает, как заметил А. Н. Афанасьев, древние представления о «волотах» — великанах [Шафарик, 1848. Т. 2. Кн. 3. С. 90—95, 98, 111; Tyszkiewicz Е., 1847; Афанасьев, 1868, С. 650, 651; Потебня, 1891. С. 212; Веселовский А. Н., 1896. С. 248—249, 275]. Именуя курганы «волотовками», местное население, очевидно, считало, что в этих больших насыпях, где встречаются человеческие кости, погребены великаны прошлого.

Как писал Г. С. Лебедев: «Курганы стали материальной фиксацией эпического предания, материализацией “эпического времени”. [...] Постепенно эпическая функция перерастала в функцию историческую. На первых страницах русской летописи предания о Вещем Олеге (фигура, ещё полуэпическая) завершаются указаниями на его “могилу” (курган), и локализация — эпически неотчётлива: то ли в Киеве на Щекавице, то ли в Ладоге» [Лебедев Г. С., 1992. С. 16]. Краковский историк, каноник Ян Длугош (1415—1480), первый обратил внимание на археологические памятники. Он описал «копцы» под Краковом, но заключения его были фантастичны. Я. Длугоша читал другой историк — Матвей Меховский (1457—1523) — и отметил известные ему остатки битвы венгров с татарами — холмы и рвы [Nosek, 1967. S. 10; Меховский, 1938. С. 54—56]. Собственно Белоруссии оба хрониста не касались. Талантливый историк польского и белорусского Средневековья М. Стрыйковский был первым, серьезно заинтересовавшимся древностями Белоруссии и Литвы.

В нашем распоряжении имеется несколько упоминаний письменных источников о белорусских курганах. Древнейшее находим у австрийского посла — князя Даниила фон Бухау, который ехал в Москву в 1576 г. На его вопрос о виденных им курганах местные жители отвечали, что это древние «гробницы», которым несколько сот лет [Бухау Д. фон, 1876]. То же говорили и путешественнику Николаю Варкочу — посланнику римского цесаря, ехавшему в Москву в 1593 г. [Аделунг, 1863. С. 175; Варкоч, 1877. С. 142]. Впрочем, иностранцы термин «воло- товки» не употребляют, но в русских документах он фигурирует. Так, в 1595 г. в одном витебском документе сообщалось о передаче части земли «на полях Задунайских возле волотовок», в 1634 г. была составлена дарственная запись на «пляц» на «посаде» Заручавском (в Витебске) подле волотовок, наконец, в двух купчих крепостях 1623 и 1628 гг. есть сведения о земле Зверинецкой (там же) «за р. Двиною у волотов- ках» и об огороде за р. Двиною на посаде слободском, «подле волотов- ков» [Верёвкин, 1893. С. 198, 203, 204, 208].

Название «волотовки» могло появиться тогда, когда действительное назначение курганов было забыто (в период XI—XVI вв.), т. е. в результате христианизации и с уходом в прошлое языческого курганного обряда погребений. Хронологически это совпало с началом татаро- монгольского ига и перехода значительной части указанных земель под власть Литвы и Польши.

К «волотовкам» относились с почтением и при застройке городов их еще долго обходили. Есть документы, свидетельствующие о том, что та часть витебского Взгорья, где была церковь Иоанна Богослова, в 1522 г. еще не заселялась: «тая церковь Божая на поли стоить за местом» [Археографический сборник документов, 1867. С. 8, 9; Сапунов, 1893. С. 393]. Исходя из свидетельства И. Стебельского, маститый историк Витебска А. П. Сапунов проследил, что западная часть Заручавья «заселена была довольно рано, но восточная не заселялась вплоть до XVIII в.». Не будучи археологом, он не видел этому объяснения. Но причину найти не трудно. В документе 1602 г. рассказывается, как жители Витебска, поймав напавшего на город атамана Кондрата Дубину, вывели его в урочище «Заручайские Волотовки» и посадили на кол [Сапунов, 1893. С. 379]. Нам ясно, что указанная А. П. Сапуновым восточная территория Заручавья не была заселена до XVIII в. потому, что там были курганы и их стремились не трогать. По той же причине, видимо, не была заселена и часть Взгорья, о которой мы говорили. В XVI—XVII вв., по-видимому, все курганы на Руси еще воспринимались могилами прошлого, к ним относились с почтением и другое их применение (например, в качестве памятных насыпей) казалось нелепым. В наше время если «волотовки» связывают уже по-новому с могилами французов 1812 г., то полностью живет еще термин «городище»: так называют места, укрепленные в древности, даже если укреплений этих давно уже нет: например, они распаханы [Алексеев, 1959. С. 281—282]. Что это такое, крестьяне не знают («церковь в землю ушла» — следы борьбы христианства с местами языческих молений?), но всегда безошибочно белорус укажет, какая гора — городище, а какая — нет [Алексеев, 1974а. С. 28]. Таким образом, народная память хранит свидетельства былых времен и выделяет памятники старины, хранит сведения и о древних памятных местах. Это относится, в частности, к так называемым Витов- товой, Баториевой и Ольгердовой дорогам, обыденные представления о которых бытовали вплоть до XX в. и значительно повлияли на научный интерес к ним.

Нужно отметить, что народная память выделяла не только древние могилы и дороги, но и древние, в частности домонгольские, церкви, и именно те, которые были выложены из плинфы [Воронин, Раппопорт, 19796. С. 330, примеч. 4]. К древним храмам относились с особым пиететом. Раскопки «Нижней церкви» в Гродно (погибла в 1183 г.) показали, что ее стены четырехметровой высоты обросли культурным слоем почти до верха. Она, следовательно, долго оставалась нетронутой, «уходила под землю (обрастала культурным слоем) и лишь в конце XIV в. на ее месте, не разрушая ее остатков, поставили «Верхнюю церковь» [Воронин, 19546. С. 127, 183]. То же обнаружилось в раскопках и на Минском детинце: недостроенная церковь конца XI в. длительно не застраивалась и также медленно зарастала культурным слоем [Тарасенко, 1957а; Загорулъский, 1982; Алексеев, 2006].

Мацей Стрыйковский родился в Стрыкове в Мазовии, окончив Бжезинскую школу (1560 г.), учился в Краковском университете, но прервал там занятия и уехал в Литву (1565 г.). По предположению А. И. Рогова, он решил принять участие в разгоревшейся войне с Россией [Рогов, 1966. С. 22]. Восстановившись в университете в 1567 г., он окончил там курс, по-видимому, в 1569 г. С 1570 г. служил в витебском гарнизоне, начальник которого взял у него готовившуюся к печати рукопись для прочтения, не вернул ее и издал под своим именем в 1578 г. Это был Александр Гваньини [Gwagnin, 1578]. Об этом беспрецедентном плагиате М. Стрыйковский пишет с горечью сам [Stryikowski, 1847. S. 316]. Трижды избежав плена в войне с русскими, М. Стрыйковский продолжал ревностно изучать польские хроники и русские летописи. В 1578 г. он закончил первый вариант своей новой книги — «Хроники», напечатанной в 1582 г., а вскоре принял духовный сан, что открыло ему двери многих библиотек и частных собраний магнатов. О дальнейшей деятельности М. Стрыйковского сведений нет.

Типичный представитель историографии XVI—XVII вв., М. Стрыйковский широко пользовался сказаниями народа, которые стремился тут же увязать с высказываниями Библии и авторитетнейших ученых древности [Робинсон, 1963. С. 105]. Подобно Длугошу, он много занимался письменными источниками, и благодаря ему, а также Длугошу и Вольскому, по свидетельству М. Д. Присёлкова, наука впервые узнала о белорусских и западнорусских летописях [Присёлков, 1940. С. 17]. Русским летописям Стрыйковский доверял больше, чем литовским, т. е. местным. «Мне кажется, что это достаточно верно, ибо старые летописцы соблюдали правду», — пишет он в одном месте. Литовские же летописцы «значительно ошибались в отношениях времени и самого события», — свидетельствует он в другом [Рогов, 1966. С. 200, 205].

М. Стрыйковский много путешествовал по Белоруссии, осматривал древности, беседовал с жителями, поэтому у него можно встретить много упоминаний о древних реалиях. От замка Гедруса на оз. Кемонт «ныне едва видно городище, так как в древности, как и теперь в Литве, был обычай замки и города делать из дерева, почему следов древних памятников в тех краях столь мало видно, в противоположность тому, чего я сам насмотрелся в Греции и Италии...» [Stryikowski, 1846. Т. 1.

S. 118]. Следы замка на оз. Свирь «есть и сейчас — ибо замок, будучи деревянным, еще в давние времена пришел в негодность». Возражая Я. Длугошу и М. Меховскому, сомневающимся в месте битвы 1294 г. — у Троянова или Жукова, М. Стрыйковский сообщает, что эти места он посетил: Трояновское поле «ровное и песчаное», и он сам своими глазами видел, как пахарь там выпахал шпоры, три древка от шестов, круглую булаву и несколько наконечников стрел деревянной выделки, разрушенных временем. Отсюда видно, заключал историк, что под Тро- яновом, а не под Жуковом, Литва со своим князем Витенем одержала эту победу [Stryikowski, 1846. Т. 1. S. 339; Рогов, 1966. С. 153.]. Как видим, археологический материал служит здесь для подтверждения исторических фактов.

Есть место, где хронист красочно описывает крепость Каменец- Подольска, куда вошли литовцы, завоевав Подолию. «Тот город и замок (в котором я сам бывал дважды) лежит от Хотина, валашского пограничного замка, и от Днестра-реки за две мили, в прекрасной равнине, почти как корона, созданная божьею рукою, только бы захотели ее сохранить и небольшими средствами поправить...» [Stryikowski, 1846.

T. 2. S. 8; перевод А. И. Рогова: Рогов, 1966. С. 186]. Разъезжая по Белоруссии, ученый старательно изучал постройки Ольгерда и собирал сведения о тех из них, которые не сохранились. Так, он писал, что многие замки здесь исчезли, так как построены очень давно и из-за частого разрушения... еще и теперь очень много в Литве и в Жмуди мы видим городищ, которые являются явными признаками этих замков» [Stryikowski, 1846. Т. 2. S. 48]. Описывает он и башню в Витебске, обращенную к Двине и соединяющую нижний каменный замок с верхним деревянным, и дополняет: «половина ее, отбитая и почти отрубленная Витовтом, стоит и поныне... Эти руины смотрел я сам, когда там нес полтора года службу в 1573 г.» [Stryikowski, 1846. Т. 2. S. 109; Рогов, 1966. С. 194].

Известны были М. Стрыйковскому и «Борисовы камни» XII в. — громадные валуны с надписями полоцкого князя Бориса Всеславича (хронист, правда, считал, что Гинвиловича). Один из этих камней он осмотрел сам, но надпись сообщил так, как ему передал «некий купец из Дисны» [Stryikowski, 1846. Т. 1. С. 241]. При этом он наивно полагал, что фантастический полоцкий князь выбил надпись «Вспомози Господи раба своего Бориса сына Гинвила» на камне, лежащем в устье р. Двины, в память благополучной доставки материала для строительства церкви Бориса и Глеба в 1217 г. [Сементовский, 1890. С. 92]. Объяснение, которое дал этим камням историк, произвольно; но все-таки важно, что объяснить надписи он считал необходимым.

Итак, хронист XVI в. М. Стрыйковский был первым, кто начал привлекать древние памятники как серьезный исторический источник и с помощью этих источников пытался объяснить некоторые не вполне ясные моменты истории (место битвы и т. д.). Подобный подход в то отдаленное время был нов и важен для дальнейшего развития науки о древних памятниках.

К XVI в. относятся первые сведения о знаменитом большом напрестольном кресте полоцкой просветительницы XII в. Евфросинии — подписном ювелирном изделии, выполненном мастером-эмальером Лазарем Богшей около 1161 г. Крест деревянный, длиной 51 см, обит золотыми с эмалями и серебряными пластинами с надписями, на нем укреплены жемчужная обнизь и драгоценные камни [Алексеев, 2006. Т. 2. С. 67—70]. Несмотря на пространное заклятие о неотчуждении, проставленное на кресте, реликвия была вывезена из Полоцка в Смоленск, затем в Москву и лишь по обету Ивана Грозного, после взятия русскими войсками Полоцка в 1563 г., возвращена на прежнее место. Баторий, завоевав Полоцк (1579 г.), передал Преображенский храм, где хранилась реликвия, иезуитам, а крест перекочевал в ставший тогда униатским Софийский собор и был возвращен на прежнее место лишь после воссоединения униатов (1839 г.1). В годы Второй Мировой войны реликвия исчезла и изучается теперь лишь по фотографиям. Сведения о кресте Евфросинии XVI в. представляют запись, сделанную, по-видимому, вскоре после окончания похода Ивана Грозного на Полоцк в 1563 г. В составе какого источника находился этот текст, мы в точности не знаем. В Никоновской летописи, куда она была включена в XVII в., эта запись выглядит чужеродным телом. В самом деле, рассказав о том, что перед походом на Полоцк Грозный и царевичи Иван и Федор слушали у Бориса и Глеба на «Орбате» (Арбат — улица в Москве) обедню, благословились у митрополита Макария и двинулись через с. Крылатское в поход на Полоцк, летописец перечисляет чудотворные иконы, которые были взяты царем в поход: «Икону пречистыя Богородици, сиречь Донскую... да пречистую Богородицу чудотворную Колоцкую и иные многие чудотворные образы и кресты...» Далее, как бы вспомнив, он включает текст о кресте Евфросинии из другого источ- [1]

ника, не заботясь, впрочем, чтобы как-либо увязать текст с предыдущим изложением: «Когда же боголюбезный царь и великий князь, мысля итти на безбожную Литву, бе же тогда в его царской казне крест полоцкий, украшенный златом и каменьем дорогим, написано же на кресте: «...сделан крест в Полотску повелением княжны Евфросиньи и поставлен в церкви всемилостивого Спаса, да не изнесет его из тое церкви никто же, егда же кто из церкви изнесет, да приимет с тем суд в день судный». Нецыи же поведают: впрежний некогда смолняне и полочане державше у себя государей князей по своим волям, и межь себя смоляне с полочаны воевахуться, и тот крест честный смолняне в Полот- цку взяша в войне и привезоша в Смоленск; егда же благочестивый государь князь великий Василей Ивановичь всеа Русии вотчину свою Смоленеск взял, тогда же и тот честный крест во царствующий град в Москву привезен. Царь же и великий князь тот крест обновити велел и украсити, и тот честный крест взя с собою и, имея надежду на милосердного Бога и на крестьную силу, победи врага своея, еже и бысть» [ПСРЛ. Т. 13. С. 347].

Автор вставки, по-видимому, не только видел крест в государевой казне и читал на нем надписи, но писал он тогда, когда реликвия по обету Грозного была возвращена в Полоцк, и воспроизвел надпись по памяти, но в общем верно и иногда даже близко к тексту («да не изнесет его истое церкви никто же» [Алексеев, 2006. Кн. 2. 69]). Интересно также, что надпись на кресте была понята читателем в XVI в. в том смысле, что «сделан крест в Полотску» (хотя такой надписи там нет1). Характерно для церковного книжника, каким был, по-видимому, автор записи, что не «злото», не серебро, не каменье, жемчуг и эмали, не высокая цена работы, наконец, даже не древняя дата и имя мастера, беспрецедентно поставленные на кресте (в 1563 г. изделию было 402 года), поразили его, а сложное заклятие, которое он и воспроизвел по памяти. Заклятие это, несомненно, и было причиной того, что драгоценная реликвия просуществовала в Полоцке еще 400 лет и исчезла из Могилёвского хранения музейных ценностей (свидетельство крупнейшего белорусского краеведа И. С. Мигулина) во время Второй Мировой войны [.Арлоу У., 1992. С. 48—53]. Из Никоновской и близкой ей Лебедевской летописей мы узнаем, что за крестом Евфросинии шествовала передаваемая из уст в уста («нецыи же поведают...») его история. Оказывается, в Полоцке первое время он пролежал не так долго и при очередном взятии города смолянами (т. е., очевидно, в конце XII — начале XIII в. [Алексеев, 1966. С. 222]) был увезен в Смоленск. После победы Василия III над Смоленском, когда 1 августа 1514 г., в день «на Прохождение честного креста епископ Варсунофей с архимандритом и с игумены и со всеми соборы со священники и диаконы, взем чюдотворную икону... Богоматери с честными кресты и иными многими святыми [2]

образы... сретоша государыня великого князя за градом на посаде...» [ПСРЛ. Т. 13. С. 19]. Здесь был, видимо, и полоцкий крест. Василий III взял реликвию в Москву, где она пролежала еще 49 лет и была возвращена в Полоцк Иваном Грозным. Кочевание реликвии продолжалось: в XVI в. Полоцк принадлежал Речи Посполитой, и с реликвией можно было поступать, «не взирая» на заклятие.

XVII—XVIII века внесли новую струю в изучение древних памятников Польско-Литовско-Белорусских земель. В это время особенное распространение получило коллекционирование древностей среди польских магнатов — Понятовских, Радзивиллов, Любомирских, Потоцких... Правда, собирались главным образом произведения искусства и редкости, но сюда же попадали и археологические предметы. В XVII в. возникают и первые историко-краеведческие интересы. В Польше в XVII в. появилась первая сводка городищ [.Antoniewicz, 1950/51. Т. 17].

  • [1] Речь идет о Полоцком соборе 1839 г., на котором униатское духовенство Белорусской и Литовской епархий в Российской империи приняло решение о возвращениив лоно Православной Церкви.
  • [2] Изучив все близкие кресту эмали, Т. И. Макарова пришла к выводу, что ЛазарьБогша был киевским мастером [Макарова, 1975. С. 72—73, 94—101]. Но это не окончательно, так как эмали, сделанные в Полоцке, не известны.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >