Кружок Н. П. Румянцева и первые описания западнорусских древностей

Если работа Н. М. Карамзина имела большое значение для изучения политической истории России, то деятельность Н. П. Румянцева и его сподвижников касалась в первую очередь изучения того, что в то время называлось археологией. В XIX в. она представляла собой комплексную науку, из которой впоследствии выделились такие дисциплины, как собственно археология, а также археография, источниковедение и т. д. Первые десятилетия XIX в. были временем создания материальной научной базы для исследования отечественной истории. Благодаря частной инициативе просвещенных лиц было собрано и опубликовано большое количество древних рукописей. В 1800 г. было впервые опубликовано «Слово о полку Игореве».

Ведущую роль в этом процессе играл граф Н. П. Румянцев, коллекция древностей которого составила обширнейший (так называемый Румянцевский) музей и при нем громадную библиотеку. Несмотря на большую литературу об этом деятеле, личность Н. П. Румянцева по достоинству в наше время еще не оценена и лишь относительно недавно и весьма успешно начала изучаться [Козлов, 1981]. Н. П. Румянцев был сыном знаменитого полководца П. А. Румянцева-Задунайского. Получив домашнее воспитание, в 1774 г. он отправился в Лейденский университет, окончил его в 1779 г. и, вернувшись в Россию, посвятил себя дипломатической карьере. Проводя почти два десятилетия за границей, Румянцев имел возможность познакомиться с жизнью других государств. Уже при Александре I он стал министром коммерции и стремился поднять экономику России. В 1810 г. Румянцев — первый председатель только что организованного Государственного совета. Выйдя в отставку (1814 г.) с пожизненным званием государственного канцлера, он обращается к научным разысканиям. Последние 12 лет жизни Н. П. Румянцева были «самой блистательной эпохой изыскания отечественных древностей. Вся тогдашняя историческая деятельность сосредоточивалась около этого великого человека и патриота и жила более или менее значительными его пожертвованиями» [Старчевский, 1846]. Сам граф писал в одном из писем: «Чувствую, что страсть к древностям меня совершенно охватила и в преклонных летах моих все прочее затемняет...» [Иконников, 1881. С. 58]. И в другом: «Жаль, что мой жаркий и неутомимый дух действует так поздно; но повсюду же не давая покоя, не без пользы же моя к древностям алчность!» [Переписка..., 1868. С. 46]. Польза действительно была огромна. Пожертвования Н. П. Румянцева на разыскания древностей и напечатание найденных рукописей были значительны. Сам граф уже давно занимался отечественной историей и еще в 1793 г. издал по-французски «Краткий очерк русской истории». Вокруг ученого, как известно, сложился кружок ученых-энтузиастов — виднейших археографов и источниковедов (П. М. Строев, К. Ф. Калайдович, А. X. Востоков, митрополит Евгений Болховитинов, П. И. Кёппен, Ф. П. Аделунг), историков (Ф. И. Круг, А. X. Лерберг) и др. К основному ядру кружка примыкали многочисленные корреспонденты на местах. Это был «кружок людей наук на Руси по времени или, по крайней мере, по значению и связности. Преданные науке и отечеству, беспрестанно уважающие друг друга, рассеянные по разным местам широкой Руси, очень разнообразные по общественному положению и по возрасту, они тесно были связаны направлением мыслей и перепиской друг с другом... Открывать и исследовать древние памятники... — такова была задача кружка», — говорил на юбилее митрополита Евгения И. И. Срезневский [Срезневский, 1873]. Со смертью Н. П. Румянцева (1826 г., в этом же году умер и Н. М. Карамзин) кружок распался. Однако не будет большим преувеличением сказать, что кружок этот был своего рода предтечей образованной в 1829 г. Археографической экспедиции, а затем и Археографической комиссии [Селиванов, 2005].

Н. П. Румянцева интересовали и древние реалии, по поводу которых он постоянно входил в переписку с провинциальными деятелями: просил уточнений, где стояло то или иное древнее здание, «какие были между ними улицы или сообщения», интересовался древней городской топографией, монетами и вещами «первобытных времен» и т. д. [Каргер, 1958. С. 31]. «Теперешнее к вам отправление, — писал он 3 декабря 1822 г. митрополиту Евгению Болховитинову, — я добавлю еще росписью, полученной из Москвы о монетах куфических, найденных близ нашего Могилёва», и 29 декабря: «Г. Френ пишет ко мне, что найденные в Гомеле монеты суть арабские-куфические, что древнейшая из них — 896 г., а младшая — 943 г.». Ему же 25 декабря 1823 г.: «За Сожею у самого гомельского моста, когда работали плотину, нашли в земле глубоко начертанное на кости боковое изображение какого-то вельможи...» [Переписка..., 1868. С. 68, 70]. Получив древнюю вещь, он прежде всего смотрел на ней дату и, выяснив, что ее нет, переходил к аналогиям из этнографии. Монеты он рассматривал как исторический источник: «Кажется мне, что все они имеют особенную важность, что принадлежат калифам с VII в., бывают VIII, IX, X и XI вв., а далее не идут, из чего заключить можно, что появление татар в России сей торг уничтожило...» [Переписка..., 1868. С. 66]. Под татарами он понимал половцев, вторгшихся на Русь в 1068 г. Помимо нумизматики, Н. П. Румянцев интересовался раскопками, с увлечением описывал А. Ф. Малиновскому результаты раскопок в Киеве, сделанные на «иждивение» митрополита Евгения («обрытие» киевской Десятинной церкви). «Следы открывшегося фундамента, — писал он, — показывают уже отчасти его (храма) пространство, щебня среди церкви, мозаик...» [Переписка..., 1882. С. 302].

Можно сказать, что на изучение Западнорусских земель, как и археологии вообще, деятельность кружка Н. П. Румянцева оказала большее влияние, чем работа Н. М. Карамзина. Именно благодаря его кружку был создан любопытнейший документ — письмо барона К.-И. Аша.

Смоленскому губернатору барону Казимиру Ивановичу фон Ашу (1766—1820) повезло более, чем многим другим историческим деятелям, тем более губернским чиновникам, представление о которых с легкой руки наших литераторов, как правило, крайне негативное. Именно в приемную барона Аша направлялся приказчик старого князя Болконского Алпатыч, когда французские войска уже угрожали Смоленску. «Господину барону Ашу от генерала аншефа князя Болконского», — провозгласил он, ожидая у входа в приемную. Однако смоленский губернатор остался в истории не только в связи с тем, что руководил губернией в период войны 1812 г.1 и благодаря этому удостоился упоминания в «Войне и мире» Л. Н. Толстого. Его имя оказалось поставлено под одним интереснейшим документом, напрямую касающимся истории изучения Западнорусских земель.

В 1819 г. в «Русском вестнике» было опубликовано «Приглашение смоленского губернатора к отысканию и представлению старинных документов» за подписью губернатора, барона К.-И. Аша [Аш, 1819.

С. 69—79]. В XVIII в., как было показано, в Петербурге неоднократно составлялись подобные инструкции и рассылались на места. «Приглашение барона Аша» — фактически первая и весьма подробная провинциальная инструкция по собиранию древностей, и поэтому представляет интерес, кто и как ее составил и чем при этом руководствовался. Историк румянцевского кружка В. П. Козлов, упоминая этот документ, осторожно отметил, что «смоленский губернатор К.-И. Аш разослал по уездам печатную прокламацию» [Козлов, 1981. С. 48]. В конце «Приглашения» стояла подпись барона К.-И. Аша, и А. А. Формозов отметил, [1]

что «автор — К.-И. Аш — весьма толково говорил там и об исследовании археологических памятников» [Формозов, 1986. С. 144]. Но был ли автором документа заваленный делами восстанавливавшегося Смоленска смоленский губернатор? У кого созрела идея издать этот документ? Кто этим интересовался в губернии?

Ответить на этот вопрос может крайне интересная, мало сейчас известная переписка Н. П. Румянцева с историком Смоленска, бедным священником, автором первого обобщающего труда по истории этого города, Никифором Адриановичем Мурзакевичем (1769—1834) [Мур- закевич Н. А., 1804], изданная его сыном — профессором Новороссийского университета Н. Н. Мурзакевичем [Мурзакевич Н. Н., 1877]. Завязывая знакомство со смоленским историком для выяснения вопроса о древностях смоленских, 2 августа 1818 г. Н. П. Румянцев переслал ему (тоже ныне забытую) книгу М. Е. Маркова «О городах и селениях Черниговской губернии», где автор — директор Черниговской гимназии, подробно описывал между прочим и археологические объекты [Марков М. ?., 1814], и писал: «творя Вам таковое приношение, тайную имею мысль и надежду, что подобным образом Вы постараетесь сличить все древние города и урочища Смоленской области и земли кривичей с ныне существующими на тех же местах...» [Мурзакевич Н. Н., 1877. С. 58]. 3 ноября 1818 г. Н. П. Румянцев уже прямо просил: «... приложите, пожалуйте, старание разведать: нет ли в чьих частных руках древних рукописей, даже и древних, как списки, нет ли древних монет, или вырытых из земли древних орудий, или хозяйственных вещей (курсив наш —Авт.). Ежели что отыщете, то, разведал и о цене, меня о ней уведомьте...». Эта последняя просьба для нас важна, ибо именно она дала толчок к составлению целой программы собирания древностей в губернии. Программу эту начерно составил сам Н. А. Мурзакевич и решил действовать через печать с помощью губернатора. 7 января 1819 г. он писал графу: «Я намерение свое обнаружил (как скорее к делу приступи, кончить) одному молодому дворянину г. Ивановскому — любителю отечественной истории, правителю канцелярии смоленского губернатора, чтоб через исправников и городничих уведо- мился...». Далее следует текст этой черновой программы: «1-е. Нет ли в чьих руках древних исторических рукописей. 2-е. Списков со степенных книг и хронографов. 3-е. Церковных рукописей о житии русских святых или относящихся к русской церковной истории. 4-е. Не находятся ли у кого древнейшие российские монеты, военные орудия и хозяйственные вещи, которые иногда из курганов выкапываются. 5-е. Не имеется ли при церквах древних надписей, надгробных камней, принадлежащих российским великим князьям и другим особам, к царскому роду принадлежащим. 6-е. Нет ли древнейших грамот или свидетельств на подвиги знаменитых особ и родословных книг. 7-е. Нет ли где древнейших образов или картин» [Мурзакевич Н. Н., 1877. С. 65].

«Мысль моя пала на доброе сердце, — пишет Н. П. Румянцеву Н. А. Мурзакевич в следующем письме (20 февраля 1819 г.), — могущее принести сторичный плод. Г-н Ивановский обработал по-своему эту мысль, представил ее губернатору барону Ашу, и он с величайшим удовольствием согласился содействовать сему — издал прокламацию и представил оной 600 экземпляров преосвященному Иоасафу. Преосвященный их принял благосклонно и 10 февраля положил резолюцию: разослать прокламации по монастырям и духовным правлениям для внушения священникам, чтобы они постарались обстоятельно обо всем достопамятно изведать, описать и прислать г. гражданскому губернатору, и ежели кто что отыщет или опишет достопримечательное в своем приходе, то будет награжден...» [Мурзакевич Н. Н., 1877. С. 66].

Итак, Н. Н. Мурзакевич упомянул некоего Ивановского. Кто же это? Андрей Андреевич Ивановский (1791—1848) — фигура небезызвестная, особенно благодаря его воспоминаниям о А. С. Пушкине [Ивановский, 1874]. Он родился в Смоленске, по окончании гимназии (1803 г.) начал службу в Смоленской казенной палате, через 5 лет был перемещен в канцелярию губернатора. В 1822 г. он был прикомандирован к канцелярии военного министра, а в 1825 г. по высочайшему повелению стал делопроизводителем Следственного комитета по делу декабристов (ему поручили дела Северного общества) [Черейский, 1976]. Будучи литератором, он издавал альманах «Альбом северных муз» (1828 г.), сотрудничал в «Северной Пчеле» и «Библиотеке для чтения».

«Приглашению барона Аша» предшествовала обширная небезынтересная преамбула, где говорилось, что древние памятники «в течение целых веков оставались в мрачном и горестном забвении», что «в наши счастливые времена, озаренные просвещением, уважение к сим сокровищам сделалось всеобщим», что Смоленская губерния «по многим совершенным в пределах ее важным событиям заслуживает с сей стороны особливое внимание». Собрать же сведения о памятниках губернии удобнее всего с помощью «почтеннейшего» духовенства, ибо священник в приходе «почтен и пользуется уважением», он, несомненно, «ведает все урочища», а землевладельцы сообщат ему то, что есть на их земле «в сем роде любопытного», старожилы — предания, и все это поведет «любопытствующего» к «догадкам» и «изысканиям» [Аш, 1819. С. 69—79; Мурзакевич Н. К, 1877. С. 102—103].

Итак, преамбула показывала, что документ был рассчитан на помощь не «исправника и городничих», как полагал Н. А. Мурзакевич, а духовенства. Его главной целью было не собирание сведений о рукописях, хронографах и житиях святых (как хотели более всего Н. П. Румянцев и Н. А. Мурзакевич), а выявление памятников археологических. Это было ближе к третьей части просьбы Н. П. Румянцева, но там шла речь лишь о предметах, вырытых из земли, а не о самих памятниках древности! Как известно, Смоленщина изобилует археологическими памятниками уже вблизи самого Смоленска, о чем неоднократно писали, удивляясь, проезжие иностранцы начиная с XVI в. [.Аделунг, 1863. С. 175], и А. А. Ивановский, видимо, их неоднократно видел. Это было временем, когда многие умы интересующихся русской историей были заняты

(впрочем, непродолжительно) новыми мыслями 3. Д. Ходаковского о городищах. Так, в переписке митрополита Евгения Болховитинова с В. Г. Анастасевичем фамилия Ходаковского фигурирует почти в каждом письме [Письма... Е. Болховитинова, 1889]. Вряд ли смоленский чиновник читал первую польскую работу 3. Д. Ходаковского, изданную по-польски в далеком Кременце [Chodakowski, 1818. С. 3—27], хотя, несомненно, он мог читать русскую статью этого автора, только что изданную в «Вестнике Европы» [Ходаковский, 1819. С. 277—302], и именно эта статья, можно думать, повлияла на направленность «преамбулы» документа А. А. Ивановского.

После вступления в «Приглашении» следовало семь пунктов инструкции, где указывалось, что надлежит собирать:

  • 1. Необходимо собирать «исторические» рукописи.
  • 2. Обнаруживать «камни надгробные и другие памятники — земляные и каменные, могилы и валы, доски, надписи, орудия воинские».
  • 3. «Места, которые любопытны по преданиям и очевидности, груды камней и возвышения, свидетельствующие существование какого-либо строения, например: города, крепости, монастыри и проч.... В Пореч- ском и др. уездах есть остатки камней и насыпей, удостоверяющие существование городов или крепостей и замков. В окрестностях Белого и в Смоленском и в Поречском и в др. уездах, уверяют, есть бездонные озера, в коих находили всплывшие обломки кораблей...». Старинные документы, хранящиеся в частных руках, которыми награждались «подвиги добродетели, искусства и храбрости», также «кубков» и т. д.; генеалогические документы дворян.
  • 4. Сохранившимся в некоторых городах, селах и пустошах церквям и монастырям, сооруженным в древние времена, «надобно дать описание — когда и кем воздвигнуты, по какому случаю, что имеют у себя отличительного и любопытного и в каком теперь положении. Не умолчать, если есть, в дар принесенные сосуды, кресты, ризы или что другое, а также Евангелие или другие священные книги...».
  • 5. Необходимо собирать сведения о неизвестных военных подвигах населения, воинов во время наступления Наполеона на Россию. Напоминается: «...не забыть с одинаковой верностию и точностию собрать и начертить поступки неприятелей, отличительные по варварству, жестокости, грабительству и разбою, а ежели есть, и по добродетелям».
  • 6. Содержится просьба о присылке дополнительных сведений, «ежели таковые объявятся после того, как первые сведения уже были посланы».

В кратком заключении сообщалось, что барон К.-И. Аш находится в «полной уверенности, что благородное дворянство и других сословий особы не откажутся содействовать...». При его подписи стояла дата: 19 февраля 1819 г. [Мурзакевич Н. Н., 1877. С. 102, 103].

Итак, подробная провинциальная инструкция по собиранию древностей и сведений о них («Приглашение барона Аша») в своем становлении прошла три этапа:

  • 1. Н. П. Румянцев просил Н. А. Мурзакевича лишь «разведать» (и всего в трех направлениях), нет ли в губернии: 1) рукописей древних; 2) древних монет; 3) археологических предметов (орудий труда).
  • 2. Н. А. Мурзакевич, следуя просьбе графа, составил развернутый план из семи параграфов, но применительно к своему пониманию: § 1 Н. П. Румянцева он распространил на четыре (§ 1, 2, 3, 6), § 4 — соответствовал желанию Н. П. Румянцева (о монетах), § 3 Н. П. Румянцева он заменил древними надписями и надгробными камнями, а «орудия» труда, «вырытые из земли», по своему разумению уточнил как «военные орудия». Наконец, он ввел § 7 (о древних иконах и картинах).
  • 3. Окончательный текст инструкции, принадлежавший перу А. А. Ивановского, содержал § 1, который, как и ранее, был посвящен историческим рукописям; § 2 — надгробиям с указанием видов памятников (могилы, валы и пр.); § 3 — археологическим объектам — городам, крепостям и пр.; § 4 — личным документам дворян, имеющим историческую ценность; § 5 — архитектурным объектам старины (церковная утварь, богослужебные книги, о чем писал Н. А. Мурзакевич); § 6 принадлежал творчеству автора (как и § 7) — собирание сведений о 1812 г. Последнее дополнение, вероятно, было сделано после консультаций с местным учителем А. П. Елаховским, который с энтузиазмом ездил по деревням губернии и собирал материалы о героизме крестьян в 1812 г. [Елоховский, 1826].

Отметим также, что в инструкцию А. А. Ивановского не вошли два из трех пожеланий Н. П. Румянцева, а именно: о древних монетах и об орудиях труда, но тем не менее этот документ раскрывает в авторе человека вполне образованного и с широким кругозором.

Какой же резонанс имело «Приглашение барона Аша»? Историки, упоминавшие этот документ, никогда этим не интересовались, возможно, по неимению сведений. Но они есть и, увы, малоутешительные. Перепечатав «Приглашение», Н. Н. Мурзакевич присовокупляет: «На этот вызов не последовало ни единого (!) отзыва, как со стороны дворянства, так равно духовенства и купечества. И только в 1835 г., и при том единственный, встречается отзыв на приглашение барона Аша: это в журнале, издававшемся Министерством народного просвещения, в Кн. VIII, на странице 503, под заглавием “Достопамятности города Смоленска”» [Мурзакевич Н. Н., 1835]. По скромности Н. Н. Мурзакевич не упоминает, что автором этого очерка, который внес «значительный вклад в изучение и пропаганду памятников смоленской архитектуры» [Воронин, Раппопорт, 19796. С. 11], был он сам: продолжая дело отца (Н. А. Мурзакевича), первую большую публикацию он посвятил родному городу.

В это же время аналогичную инструкцию по изучению древностей составил и Евгений Болховитинов: «Места, которые любопытны, по преданиям и очевидностям, груды камней и возвышений, свидетельствующие о существовании какого-либо строения... Осмотреть и описать равномерно с наилучшим вниманием, заметив вид, положение, пространство, приметы и присовокупив свои замечания и непосредственно рассказы старожилов...». Однако и она осталась без особого внимания [Селиванов, 2005. С. 65].

Вывод ясен. Русское общество еще, видимо, не созрело тогда для понимания важности собирания сведений о памятниках старины. На духовенство, на которое возлагали надежды, по-видимому, А. А. Ивановский и К.-И. Аш, надежда была плоха. Это, несомненно, понимал Н. А. Мурзакевич, много пострадавший от своей братии [Мурзакевич Н. Н., 1877]; его расчет на «исправников» и «городничих», т. е. чиновников, стремившихся выслужиться, был более правильным (но к ним не обратились и не «обязали»). В результате «Приглашение барона Аша», впервые и столь подробно излагавшее задачу собирания сведений о древностях, успеха не имело. Становится понятной и причина провала первого научного исследования истории Смоленска. Принадлежало оно перу все того же Н. А. Мурзакевича [Мурзакевич Н. А., 1804]. Большая часть тиража не разошлась до 1812 г. и сгорела во время Отечественной войны. По сохранившимся экземплярам видно, что этот добросовестный труд широких задач еще не ставил, но обстоятельно передавал содержание источников. Труд Мурзакевича оказался едва ли не первым в России, посвященный истории одного города.

Таким образом, мы видим, что русское общество было готово к восприятию далеко не всей исторической информации. Его интересовали (пока!) лишь героические примеры из политической истории. Именно в них и черпали свое вдохновение литераторы, а публика с удовольствием смотрела пьесы, в которых действовали персонажи далеких эпох. При этом, в общем-то, публика желала видеть национальных героев, но, как и в XVIII в., по манере поведения, по борьбе чувства и долга, они не должны были отличаться от героев античности.

Однако вернемся к Н. П. Румянцеву. В Белоруссии, где у него было основное имение, Н. П. Румянцев располагал своей сетью корреспондентов. Здесь его главными помощниками были: И. И. Григорович — священник, ставший вскоре крупным специалистом-археографом, издавшим много документов, словарь белорусского языка и даже «опыт» о новгородских посадниках [Григорович, 1821; Улащик, 19736. С. 28— 30], штатный смотритель полоцких народных училищ А. М. Дорошке- вич1, архимандрит Бельчицкого монастыря в Полоцке И. Шулакевич, переводчик Могилёвского магистратского суда Н. Г. Гортынский, служащий уездного казначейства в Полоцке И. Сыщанко и др. Помогали [2]

графу и другие лица, живущие или служащие в соседних землях, — преподаватель (с 1825 г. профессор) Виленского университета И. Н. Ло- бойко, генерал Е. Ф. Канкрин и другие [Козлов, 1981. С. 72; Алексеев, 1991].

Иоиль (Изоиаш) Шулакевич — белорусский корреспондент Н. П. Румянцева, который проявлял наибольший интерес к древним реалиям. Он не только собирал древние документы, но даже вел небольшие раскопки. Его упомянул в своей книге «Список русским памятникам» П. И. Кёппен как человека, интересующегося полоцкими древностями. Г. А. Кохановский пишет, что «больше мы нигде известий о Шулакевиче не встречаем» [Каханоуст Г. А., 1984. С. 25]. Но он не прав: в литературе сведения о нем есть1, и даже в новейшей [Козлов, 1981. С. 73]. Но обратимся к первоисточнику — дневнику П. И. Кёппена 1819 г., когда будущий ученый получил первые сведения о деятельности Шу- лакевича: «По словам директора училищ Витебской губернии Кирилла Афанасьевича Конаровского-Саховича, аббат Шулакевич в Полоцком Борисоглебском базилианском монастыре (лежащем от Полоцка по ту сторону Двины), отрыл под землей церковь, в коей и поныне показывает предел оной»[3] [4]. Об этом полоцком энтузиасте он услыхал в Витебске, миновав Полоцк. Попытку встретиться с Шулакевичем предпринял в 1821 г., когда снова был в Полоцке, но и это не удалось. В его дневнике читаем: «В лежащем за Двиной Борисоглебском монастыре не нашел, к сожалению, аббата (архимандрита) Шулакевича, который занимается усердно древностями. При церкви сей есть какие-то древние грамоты, между прочим, одна какого-то Ярослава Изяславича. Сие сказывал мне преподобный ксендз У. С. Василия Великого Богослова, доктор и профессор Войцек в полоцком монастыре. От него узнал я, что аббат Шулакевич ездил незадолго перед сим в деревню Бездедовичи (в 20 верстах от Полоцка по ту сторону Двины к Дисне) к помещику Об- ремпальскому для списания какой-то надписи на камне. Полагая, что камень сей может быть современником камням Диснинским (в начале XIII в.), я отправился туда 28 мая, но нашел только каменный гранитовый крест с надписью (дается рисунок. —Авт.). Если последние буквы АХН означают год, то это 1650»[5].

Что касается грамоты Ярослава Изяславича, то это была жалованная грамота Борисоглебскому монастырю на Бельчицах. Оригинал ее исчез в 1870—1880-х годах, копия же сохранилась в архиве Н. П. Румянцева, которому ее переслал генерал-интендант 1-й армии Е. Ф. Канкрин [Полоцкие грамоты..., 1977. С. 19—20]. Другая копия была получена К. Ф. Калайдовичем от полоцкого ксендза-иезуита Марцеловского [Полоцкие грамоты..., 1977; Улащик, 1973а. С. 27—28]. Публикуя грамоту, И. И. Григорович сомневался в ее подлинности, но ссылался на П. И. Кёппена, который «без сомнения видел подлинник» [Улащик, 1973а. С. 28]. Однако, судя по приведенному месту из дневника этого ученого, документ он явно не видел. Митрополит Евгений, А. X. Востоков, И. И. Срезневский признали грамоту подложной, написанной, по-видимому, в XVI в. [Полоцкие грамоты..., 1977].

Обратимся к храму, который откопал и показывал И. Шулакевич. Мы говорили, что фундамент какой-то церкви видел еще в XVI в. М. Стрыйковский. При А. М. Сементовском «на восточной стороне двора монастырского в 30 саженях от Борисоглебской и в 10 саженях от Параскевиевской церкви» «среди покрывающего двор дерна» виднелись «остатки фундамента от древней... церкви» [Сементовский, 1890. С. 113]. По рисунку-акварели Трутнева (1866 г.), обнаруженному О. А. Трусовым [Трусов, 1988. С. 23, рис. 8], видно, что это был большой собор с тремя апсидами и, по-видимому, с шестью столбами. Трех- апсидным изобразил его и А. М. Сементовский [Сементовский, 1890. С. 114, рис. 68]. В наше время этот памятник изучался И. М. Хозеро- вым, Н. Н. Ворониным и М. К. Каргером [Воронин, 1956. С. 16]. Не приходится сомневаться, что это и есть тот самый большой собор, который «обрыл» И. Шулакевич. Однако в Полоцке, в Бельчицах, существовало и еще одно сооружение из плинф: «Близь развалин этой церкви находятся другие развалины, тоже старинные. Судя по материалу, здание было ровесником самой церкви: здесь найдены кирпичи тех же размеров, что и в церкви...» И далее: «По преданию, здесь был жилой монастырский дом» [Павлинов, 1895. С. 12]. Н. Н. Воронин опубликовал «Записку» XVIII в., где сказано, что «около 1790 г. к Полоцкой старинной Борисо-Глебской церкви пристраивалась ризница (и) из находящегося на подворьи бугра велено было брать песок для примеси с известью. Работники, накопавшись глубже, открыли каменную стену, а вскоре полное основание храма», выложенного, как можно понять из описания, из плинфы на цемянке. «Архимандрит, желая до основания выломать кирпич для другого употребления, не смог этого сделать...» [Воронин, 1962. С. 102]. В документе имеется схематический рисунок плана храма — он был одноапсидным с двумя апсидообразными полукружиями по боковым сторонам. Это, несомненно, не монастырский дом, а церковь, как показал Н. Н. Воронин, типа триконх1, аналогию которому можно найти на Руси только в Путивле. Итак, в Бельчицком монастыре некогда было не три, а четыре храма, но И. Шулакевича, видимо, [6]

больше интересовал большой собор, и об остатках второй постройки П. И. Кёппену не сказали.

По поручению Н. П. Румянцева И. Шулакевич участвовал в осмотре архивов Минской губернии. Возможно, что именно И. Шулакевич, по предположению В. П. Козлова, в церкви св. Софии «обнаружил одну из древнейших славянских рукописей — Добрилово Евангелие 1164 г., которое было приобретено Н. П. Румянцевым за денежный вклад в монастырь» [Козлов, 1981. С. 73]. Софийской церкви в Бельчицах, правда, не было, и, вероятнее, Шулакевич нашел Евангелие в полоцком Софийском соборе, так как в те времена этот храм принадлежал бази- лианам — единственному униатскому ордену, которому принадлежал и Бельчицкий монастырь.

После выхода первых томов «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина и активизации деятельности кружка Н. П. Румянцева в печати стали появляться статьи о местных древностях. Примечательно, что в 1817 г. Н. М. Карамзину пришлось даже составлять особую «Записку о московских достопамятностях» для вдовствующей императрицы [Формозов, 1986. С. 141]. Встал вопрос о собирании и сохранении русских древностей. Уже тогда библиотекарь Румянцевского музея, историк Ф. П. Аделунг обратился с призывом учредить «национальный» музей — «собрать и приводить в порядок все, что относится к России, к ее истории... и через то... облегчить приобретение познаний о состоянии Отечества...» [Аделунг, 1817. С. 56]. О том же писал директор гимназии и училищ Курляндской губернии (некогда тоже библиотекарь Румянцева) Г. фон Вихман, предлагая пожертвовать в такой музей «собранную им с великими трудами и издержками» коллекцию древностей [Вихман, 1821. С. 289—290]. Член румянцевского кружка П. М. Строев еще в 1817 г. провел (с участием К. Ф. Калайдовича) первую экспедицию в книго- и архивохранилища монастырей и обнаружил там много ценнейших рукописей. В 1819 г. М. Н. Макаров сообщал о «достопамятностях рязанских и пронских», год спустя он же — об археологических и палеографических редкостях России. В том же году Берх — о пермских древностях [Макаров, 1819; Макаров, 1820; Берх, 1819]. В 1821 г. директор иркутской гимназии сообщал о древностях Забайкалья [Соловцов, 1821] и т. д. Крупным событием для того времени была находка клада золотых вещей на старорязанском городище, где после этого было осуществлено даже проверочное исследование генерал-губернатора и доктора Геммеля. Несколько шурфов поблизости там заложил и К. Ф. Калайдович, обнаруживший даже культурный слой со стеклянными браслетами («винтообразно загнутое стекло в толщину гусиного пера») [Калайдович, 1825. С. 4].

В литературе этого времени появились первые достаточно подробные любительские описания западнорусских древностей.

Памятники интересующей нас территории частично известны были уже Н. М. Карамзину, например, «Борисов камень» [Карамзин, 1816. Примеч. 386; Карамзин, 1817. Примеч. 103]. Что касается курганов, то их обилие в Белоруссии и Смоленщине поражало путешественников. В XIX в. стали обращать внимание не только на них, но и на городища. Много сведений о курганах занесено в дневники нерехтского помещика А. К. Бошняка, проехавшего эти земли в 1815 г. [Бошняк, 1820; Бошняк, 1821]. Товарищ В. А. Жуковского по Московскому университетскому пансиону, участник войны 1812 г., майор, путешественник- натуралист [см.: Goroschankin, 1884; Русские ботаники, 1947; Бошняк, 1882. С. 212—216], он стяжал себе, кроме того, печальную славу слежкой за А. С. Пушкиным в 1825 г. [Модзалевский, 1922], а также предательством декабристов. Являясь секретным осведомителем начальника военных поселений графа И. О. Витта, уже с апреля 1825 г. он вел тайные наблюдения за декабристами, вошел к ним в доверие, а затем их выдал. В 1831 г. А. К. Бошняк был застрелен при невыясненных обстоятельствах [Шилов, 1918. С. 71; Сыроечковский, 1925] или умер от горячки во время отступления русских войск в ходе польского восстания 1830—1831 гг. [Декабристы. 1988. С. 29].

Проезжая в собственном экипаже («на долгих»1) через интересующие нас земли, А. К. Бошняк описывал ландшафт, любопытные черты крестьянского быта, заносил в дневники и описание археологических памятников (тщетно пытаясь выяснить их первоначальное назначение). Есть у него любопытные наблюдения и для археолога. Он заметил, например, что курганы в разных местностях бывают различной величины, что самые высокие насыпи чаще встречаются между речками Свислочь и Голынка [Бошняк, 1821. С. 91]. Упоминает он и встречающиеся ему крепостные валы [Бошняк, 1821. С. 61]. Несомненный интерес представляют и его этнографические наблюдения и заметки: «Крестьянское строение в Литве вообще похоже на белорусское. За Бобруйском же примечается некоторая разность. Строение, хоть очень бедное и избы малые весьма редко с окнами на улицу, но с тесовыми кровлями...» И далее: «Еще около Игумена начинают примечаться сближение обычаев листовских с русскими. За Бобруйском и около Мозыря крестьяне говорят довольно чистым российским или, лучше сказать, малороссийским языком и несомненно показывают следы российского происхождения...» [Бошняк, 1821. С. 75, 76]. Поражала путешественника и страшная бедность белорусов («лошади столь малорослы и вообще столь сморены, что кости из-под кожи видны... коровы — также невелики... свиней держат несравненно более, чем в России» и т. д.) [Бошняк, 1821. С. 81].

Очень интересны и дневники члена кружка Н. П. Румянцева Петра Ивановича Кёппена (1793—1864), которые он вел в поездках[7] [8] и на которые ни раз уже приходилось ссылаться. Один из основателей Русского географического общества, ученый-статистик, библиограф, академик, а тогда еще только чиновник почтового ведомства, П. И. Кёппен воспользовался командировкой в Белоруссию для ревизии почтово-перекладных станций (1819 г.), чтобы по просьбе и на средства Н. П. Румянцева обследовать местные древности для задуманной П. И. Кёппеном книги «Список русским памятникам». В архиве П. И. Кёппена хранятся две толстые тетради, заполненные аккуратным почерком пушкинской поры самого П. И. Кёппена и его спутника И. А. Гарижского, собиравшего материал для книги по истории Полоцкой земли1. Таким образом, Иван Андреевич Гарижский был первым, кто попытался исследовать по письменным и вещественным (Рогволодов камень) памятникам историю одной из интереснейших белорусских территорий[9] [10]. Напрасно было бы искать в этих записях каких-либо описаний археологических памятников — курганов, городищ, валов и т. д., в то время как, мы уже говорили, ученых интересовали предметы с «несомненными» признаками древности и прежде всего с надписями [на камнях, ювелирных изделиях и т. д.].

В эту свою поездку П. И. Кёппен отправился мало подготовленным [Аляксееу, 1984. С. 32—33]. В Полоцке путешественники направились в иезуитский коллегиум для консультации с учеными иезуитами. Они прежде всего осмотрели не храм св. Софии XI в., упомянутый в «Слове о полку Игореве», не Бельчицкий и Спасский монастыри XII в., а латинские книги, которые им показали иезуиты. Из городских древностей в этот раз П. И. Кёппен обратил внимание на городской вал, но весьма бегло: «Мы поднялись на городской вал, — записал он, — с которого видны прекрасно окрестности города, лагерь близлежащей онаго артиллерии, реку Полоту...»[11].

Больше о древностях Полоцка — памятниках археологии — не говорится, текст об этом городе оканчивается описанием... копий картин Рубенса. И лишь в Витебске была сделана по памяти приписка с заголовком на полях «Базилианский монастырь, его церковь во имя Спаса»: «На вопрос наш о древностях города иезуиты посоветовали нам побывать в Базилианской церкви, в трех верстах от города находившейся. Мы прибыли туда. Церковь внутри украшена изображениями священной древней живописи, попорченными во время пребывания французов в сем городе. Наверху по правую сторону [неразб. слово], где жительствовала основательница сей церкви св. Ефрозина, удалившаяся потом в Иерусалим. Сей церкви около 700 лет. Ныне готовится уже материал для поправления ее, но не в прежнем виде. Генерал имеет в сем месте пребывание, ибо церковь сия принадлежит монастырю, на сем месте находящемуся. У входа церкви сделана надпись славянским почерком и приложен здесь рисунок». И далее: «25 мая отправились мы из Полоцка в Витебск на другой день в ночь»1.

Итак, со всеми справками исторического характера путешественники были вынуждены обращаться к монахам-иезуитам (они еще пребывали в Полоцке и были изгнаны из Белоруссии в следующем году), монахи же показывали то, что считали нужным. В результате им даже не сказали о существовании креста Евфросинии Полоцкой XII в. с надписями, датой и подписью мастера (крест этот в то время находился в Софийском соборе, принадлежавшем униатам, Спасский же храм, где, как верно отметили путешественники, жил генерал, с XVI в. принадлежал иезуитам, и генерал был главою монастыря, ошибочно приписанного нашими учеными базилианам). По-видимому, исполнительный П. И. Кёппен, в эту поездку занятый ревизией почтовых станций, даже не смог осмотреть белорусских древностей, в спешке кое-что просто перепутал.

В Витебске П. И. Кёппен и И. А. Гарижский продолжали тот же стиль изучения древностей. Здесь они узнали подробности о древностях только что оставленного Полоцка, например, об открытии Шула- кевичем церкви св. Софии, о котором им сообщил директор училищ Витебской губернии Кирилл Афанасьевич Конаровский-Сахович. После подробного описания монастырей и костелов позднего Средневековья, которые Кёппен и Гарижский осмотрели в Витебске, в дневник рукой П. И. Кёппена занесено: «При выезде из города еще видели мы Благовещенскую униатскую церковь, лежащую в части города, называемой замком». И далее: «Священник уверил нас, что церковь построена Ольгою в 974 г., на что, однако, не мог представить никаких доказательств»[11] [13]. Доказательств и не могло быть: Ольга умерла в 969 г., но и это не бросилось в глаза первым исследователям белорусских древностей. В церкви хранились древние книги: тот же священник показывал им «Евангелие, подаренное церкви сей в 1508 г. октября в 11 день — неизвестно кем, ибо два листа из онаго потеряны»[14].

В Орше записывал И. А. Гарижский: «По приезде в Оршу отправились мы на другой день [осматривать] Оршанский или Борисов камень. Место, где он находится, лежит в 19 верстах по дороге, ведущей в Толо- чин... Сей камень не есть гранит, но [неразб. слово] песчаник... Мы сняли с сего камня рисунок, который здесь и прилагаем...»[15].

Как видим, поездка П. И. Кёппена 1819 г. дала мало интересного материала — исследователи почти не имели времени, да и предварительная подготовка была у них слабой.

Второй раз П. И. Кёппен был в Полоцке, как сказано, в 1821 г., когда возвращался из Митавы через Псков и Нарву в Петербург. Заезд в Полоцк был явно не по дороге, но это пришлось предпринять, так как

П. И. Кёппен, по-видимому, был неудовлетворен предыдущей поездкой в этот город. Можно думать, что о древностях Полоцка ему было известно что-то новое. Ошибок в дневнике теперь уже не встречается. Как и в первый раз, заезд в Полоцк совершался, по-видимому, на средства Н. П. Румянцева, во всяком случае в архиве последнего хранится документ, написанный рукой П. И. Кёппена, где он подробно сообщает графу, к кому ему нужно будет обращаться, если он поедет в эти места1. «Полоцк я описывал в 1819 г., — начинает он дневник, — при проезде с Иваном Андреевичем Гарижским. Скажу теперь о некоторых древностях онаго. В униатской кафедральной Базилианской церкви св. Софии хранится дубовый крест, оправленный позолоченным серебром около 1161 г., пожертвованный св. Евфросиньею церкви св. Спаса и Офроси- ньи близ Полоцка. Крест есть, сколько известно, единственный памятник художеств тех времен и [откован] он не греком, а просто литовцем: Богши, каковое прозвище носят дворяне Минской губернии в Слуцком повете (как уверял меня г. Ходаковский — Богша-Бокша)». О кресте в дневнике более не говорится, не указано даже, были ли срисованы надписи. Некий анонимный автор в 1841 г. впервые издал рисунок креста с указанием, что крест был срисован им «за 25 лет пред сим» [Святыня..., 1841, Алексеев, 1957. С. 224—244]. Это был не К. С. Серби- нович, как предполагал А. П. Сапунов (может быть, потому, что сестра К. С. Сербиновича была игуменьей Евфросиниевского монастыря? [Сапунов, 1885а. С. 332][16] [17]), а П. И. Кёппен. Приступив к написанию книги «Список русским памятникам», он связался с 3. Доленга-Хода- ковским, узнал, видимо, от него о реликвии и был вынужден сделать крюк в Полоцк в 1821 г. специально, чтобы повидать памятник. Книгу предполагалось издать с рисунками, и нельзя сомневаться в том, что крест и его надписи были П. И. Кёппеном срисованы. Правда, книга вышла без иллюстраций. Дело в том, что П. И. Кёппену было сделано А. С. Березиным выгодное предложение поехать на несколько лет за границу для занятий историей (на средства А. С. Березина). 30 мая 1821 г. договор был подписан [Потепалов С. Г., 1963. С. 8][18]. П. И. Кёппен спешно выехал, и работу по изданию книги кончал очень этим недовольный К. Ф. Калайдович [Востоков А. X., 1868. С. 45].

Авторство статьи о кресте Евфросинии, как и другой статьи, вышедшей в том же году с рисунком Менцова, было скрыто П. И. Кёппеном, очевидно, потому, что в 1841 г. он не мог не видеть слабости своей зарисовки 1821 г. Известно, что митрополит Евгений резко отзывался о палеографических сведениях П. И. Кёппена в 1821 г. [Востоков А. X., 1868. С. 23 (письмо от 19 декабря 1821 г.)].

Крест, видимо, был главной целью заезда П. И. Кёппена в Полоцк, далее он описывает Евфросиниевскую церковь, которую бегло видел в 1819 г. Она «расписана точно так же, как и церковь в Старой Ладоге... и на Болотове. Но здешняя церковь больше прочих. Тут вверху и кельи Евфросинии. Когда, однако, построена церковь сия? Болотовская построена в 1357 г., у здешней на восточной стороне, где алтарь — нет трех полукружий, которые есть еще и при Болотовской церкви...» (приложен рисунок — план храма с тремя апсидами)1.

П. И. Кёппен возвращается к кресту Евфросинии и, изучив надписи, отмечает, что чтение Паперброхия в «Acta Sanctorum», на которое ссылается И. С. Ассемани, неверно. «Правильно читал только И. Стебель- ский», — заключает он. Видел П. И. Кёппен и крест-подделку, принадлежавший якобы сестре Евфросинии — Параскеве. К чести своей, он это понял: «Судя по подписи славянской и по форме букв, крест сей не может быть древнее XIV или XV вв.»[19] [20]. Действительно, как уже говорилось выше, крест был сделан в XVI в.

Интересны записи П. И. Кёппена о древнем Бельчицком монастыре в Полоцке (XII в.), где в то время был архимандрит И. Шулакевич. Каким-то образом дожди помешали П. И. Кёппену осмотреть полоцкие архивы: «Беспрерывные дожди и грязь, — записал исследователь, — в городе не дали мне видеть городской архив, который, по словам некоторых жителей Полотска, во время революции (так называют здесь происшествия 1812 г.) по истории нашей занимает место не маловажное и история онаго составляет важную часть истории государства Российского. Желаем только, — прибавляет он далее, — чтобы скорее вышло сочинение И. А. Гарижского “История Полоцкого княжества с обозначением литовских историков”, которую стал он писать, занимаясь объяснением списанного нами в 1819 г. Оршанского Борисоглебского камня...»[21].

Чем же интересны дневники путешествия П. И. Кёппена в Белоруссию? Листая обе тетради, мы как бы стоим у самых истоков науки о древностях вообще и о белорусских древностях в частности. Прежде всего мы узнаем, что в то время знатоками местных древностей здесь были иезуиты, и желающим узнать (просто посмотреть) эти древности приходилось обращаться прежде всего именно к ним. Но знания их были специфичны: они «знали» лишь о тех памятниках, которые имели отношение непосредственно к католицизму, и о прочих памятниках могли вовсе и не сообщать. Поняв это, во второй раз П. И. Кёппен приехал в Полоцк значительно более подготовленным. Он не только прочел, по-видимому, ряд важных для него книг, но, начав писать свою книгу «Список русским памятникам» (она вышла в 1822 г., следовательно, в 1821 г. уже многое было проработано и написано), он стал консультироваться у такого знатока, каким был 3. Ходаковский, и от него-то и узнал об уникальном полоцком кресте.

Конечно, в то время ученый более всего интересовался не всякими древностями, а «несомненными» — с древними датированными надписями (Рогволодов камень, крест Евфросинии и т. д.). Очень интересно, что на этой стадии науки ученый пытался сравнивать то, что он видел, с тем, что ему бесспорно известно. Но сравнения эти еще очень наивны: он сопоставляет белорусские архитектурные памятники XII в. с Успенским собором на Волотовом Поле в Новгороде, дата которого 1357 г. (а не 1352, как он считает), хотя, как мы теперь понимаем, сходного там немного, да и апсид в новгородском памятнике не три, как полагает П. И. Кёппен, а одна (что скорее «сближает» эти далекие друг от друга церкви). Не вполне ясно, о какой церкви в Старой Ладоге говорит он, но совершенно очевидно, что и ладожские памятники XII в. сюда отношения не имеют. Но все это не удивительно: в те времена науки о древней архитектуре еще не было, и П. И. Кёппен пробивался вслепую.

Большой интерес представляет свидетельство, что в Бельчицком монастыре уже были известны остатки большого трехпритворного собора, разрушенного, по-видимому, в XVI в. Его остатки изучены в наше время И. М. Хозеровым, Н. Н. Ворониным, М. К. Каргером.

Как видим, дневники путешествий П. И. Кёппена приоткрывают первую страницу изучения древних памятников в Белоруссии — в этом их основное значение.

Особую страницу в изучении западнорусских древностей представляет собой изучение так называемых «Борисовых камней». Как известно, в Белоруссии было девять камней с историческими надписями: шесть — по течению Западной Двины ниже Полоцка (с именами «Борис» и «Святополк-Александр») и по одному у Орши (с именем «Рогволод» и датой 1171 г.), у Высокого Городца (с именем «Борис»), в верховьях Вилии (с именем «Борис»). Все надписи, кроме «Святополк- Александр», принадлежат XII в. и для краткости камни с ними именуются «Борисовыми» [Таранович, 1948].

Как мы видели, первый из этих камней был упомянут М. Стрыйков- ским [1582 г.], который, правда, его не видел и привел польский перевод надписи со слов «некоего купца из Дисны» (в обратном переводе: «Господи, помози рабу своему Борису, сыну Гинвилову» [Stryjkowski, 1582, S. 273,274]). Выходило, что этот Борис был внуком Мингайло и сам, следовательно, принадлежал к литовским князьям XIII в. Однако «сына Гинвилова» ни на одном из камней нет, что, впрочем, не мешало польским историкам XVII—XVIII вв. слепо воспроизводить его в своих сочинениях и иногда даже по латыни (Вьюк-Коялович и др.). Следом за ними в своем отчете о поездке в Белоруссию в 1773 г. академик И. И. Лепехин также упомянул о том «Борисовом камне» и даже с фантастическими деталями (камня он не видел [Таранович, 1946. С. 253, 254]).

В 1792 г. когда был открыт знаменитый Тмутараканский камень с надписью 1068 г. [Медынцева, 1979], стал известен и второй по значению камень с надписью и датой — 1171 г. («Рогволодов камень» вблизи Орши). По свидетельству П. И. Кёппена, это открытие якобы было опубликовано в «Санкт-Петербургских академических ведомостях» [Кёппен, 1822. С. 45]. Т. Мальгин, давно занимавшийся родословием древнерусских князей, включил надпись новооткрытого камня в третье издание своего «Зерцала российских государей» [Мальгин, 1794. С. 168], и после этого о ней, по-видимому, забыли.

Необыкновенный резонанс получило новое сообщение о «Рогво- лодовом камне», появившееся в печати почти через 25 лет. В статье «Из Орши: от 2 сентября» газета «Северная почта» (1818, № 74) сообщала: «Нынешним летом посетил наш город г. Государственный Канцлер граф Николай Петрович Румянцев», далее, воздав должное «беспредельной любви» графа к отечеству, тому, что он «не щадит ни трудов, ни имущества на все, что может принести пользу», сообщалось, что «он приехал к нам 2 мая и пробыл у нас целый день, и вот по какому случаю. Он увидел года 3 или 4 тому назад в “Зерцале Российских государей” г. Мальгина на стр. 168, что Василий Святославич, внук Мономахов, скончался 1171 года, майя 6 числа, по надписи, найденной на камне близь г. Орши. Граф Николай Петрович неоднократно обращался о сей надписи с вопросами ко всем антикварам и историографам, к книжникам и учителям», однако, «все отзывались незнанием». Все-таки «граф в искании не ослабевал... Наконец... он узнал здесь в Орше вице-ректора Иезуитской коллегии. Сей образованный и ученый патер Деси- дерий Ришардот... отыскал сие надгробие. Он совершенно удовлетворил, как стало известно, желанию графа Николай Петровича, прислав к нему ныне описание сего надгробия и рисунок онаго...».

Сообщение Т. Мальгина попалось на глаза Румянцеву, по-видимому, в 1815—1816 гг. Во всяком случае граф засел за летописи с выяснением о Рогволоде, судя по сохранившимся его черновикам, в 1816 г.1 и, видимо, уже потом обратился к поискам самой реликвии. Получив отрицательные ответы, Н. П. Румянцев приехал 2 мая в Оршу сам. Здесь его познакомили с Д. Ришардотом, и тот обещал отыскать уникальный камень.

В описании, посланном Н. П. Румянцеву, он вскоре писал: «Надгробие сделано из сероватого гранита и поставлено среди часовни в 24 верстах от Орши на дороге, ведущей к Толочину...» «Сей надгробный камень поддерживался четырьмя столбами, и многие старики помнят, что под [22]

камнем сим был проход... Видно, что сие надгробие опустилось, ибо оно теперь совершенно лежит на земле». Надпись Д. Ришардот читал так: «В лЪто 6679 [1171] месяца мая в 7 день успе. Господи, помози рабоу своему Василию, именем Рохволоду, сыну Борисову» [Из Орши..., 1818]. В примечании к статье была выписка из письма к Н. П. Румянцеву «весьма ученого и в древностях российских сведущего преос- вещенного архиерея», который был очень удивлен, что это — надгробие, полагая, что надгробий на Руси в XII в. не ставили (в чем он прав)1. Сообщив, что «надпись, упомянутая в сочинении г. Мальгина, хотя и имеет некоторое самое малейшее несходствие с сею надписью, но в самом существе она одна и та же — имя Рохволод и один и тот же в обеих надписях год доказывает сие ясно», автор кончал призывом сообщать Н. П. Румянцеву о подобных открытиях, «толику нужных для истории Российской...».

Итак, по Ришардоту, Рогволодов камень — первоначально дольмен и лишь потом — надгробие русского князя, прах которого, следовательно, как-то удалось погрузить под дольмен (что кажется мало вероятным). Скорее должно быть что-либо одно: либо камень — дольмен, но не надгробие, либо наоборот. Правда, чтение Д. Ришардота ближе к истине, чем чтение Мальгина, но в нем много неверного: «успе[н]» прочтено вместо «доспен», что заставляло считать памятник надгробным, а это вводило в заблуждение...

Как бы то ни было, публикация надписи «Северной почтой» имела широкий резонанс, о надписи заговорили. У Орши скрещивались два тракта — петербургский и московский, камень стали разыскивать многие и пытались читать надпись. Мы не знаем, был ли действительно «удовлетворен» граф Н. П. Румянцев посланием Д. Ришардота, но в середине октября того же года, получив почту, он сломал печать на одном из солидных пакетов, адресованных из Шклова, и нашел в нем еще более подробное описание Рогволодова камня, его рисунки, а также рисунки камня, найденного под Изборском. Посылка сопровождалась письмом: «Сиятельный граф, милостивый государь. Известие о камне Рогволода, помещенное в «Северной почте», побудило здесь любителей древности осмотреть оный, и при сем открылась существенная и важная разность, против объяснения патера Ришардота. Известное рвение Вашего Сиятельства к отысканию отечественных древностей мне в обязанность вменяет поднести Вам, милостивый государь, у сего особое полное и, может быть, слишком подробное описание памятника с присовокуплением об открытых следах другим подобным надписям. Чертеж камню сделан смотрителем магазейна Дембинским в Орше, бывшим землемером... По сему случаю я решился также представить Вашему сиятельству записку об изборских древностях, сделан- [23]

ную мною в 1806 году или около онаго, позабытую в старых бумагах и ныне несколько справленную. Тамошние монограммы и надгробные кресты также стоили бы ближайшего осмотра, и записка моя только может возбудить, а не удовлетворить любопытство. Впрочем, если сии древности уже были известны, то всепокорнейше прошу извинения в моем невежестве...»

Письмо было написано писарской рукой, но принадлежало явно просвещенному человеку, имело дату 8 октября 1818 г., и в конце была собственноручная подпись-автограф «Егор Канкрин»1.

Имя генерала Егор Францевича Канкрина (1774—1845) было, конечно, хорошо известно графу еще по войне 1812 г. Чем же объяснить, что этот военный деятель, ставший особенно знаменитым в будущую николаевскую эпоху как министр финансов, позднее граф Е. Ф. Канкрин — во втором десятилетии XIX в. оказался в глухом провинциальном Шклове, да еще занялся подробным изучением окрестных древностей? Исследования Е. Ф. Канкрина подобного рода отличаются вдумчивостью, обширными знаниями и, что особенно ценно, вполне научным подходом к предметам [Канкрин, 1827]. К сожалению, имя этого замечательного человека долгое время не было известно. А вместе с тем, как увидим, оно должно быть навсегда связано с историей изучения (ныне почти уже не существующих) «Борисовых камней» в Белоруссии.

Е. Ф. Канкрин был образованнейшим человеком своего времени, прожившим сложную и разнообразную жизнь со взлетами и падениями. Он родился в Германии, там закончил курс в одном из университетов со званием доктора прав. В 1797 г. его отец, минералог, служивший в России, вызвал его, и эта страна стала его второй родиной. Сочинение «О военном искусстве» (1809) обратило на себя внимание военного министра М. Б. Барклая-де-Толли и известного военного теоретика Пфуля, и Канкрин был представлен царю. В 1812 г. он — генерал-интендант 1-й армии, в 1813 г. — всей армии. Благодаря своим талантам он обеспечил бесперебойное снабжение русских войск в войне с французами, и вся кампания обошлась России всего в 400 млн руб. [Канкрин, 1913][24] [25]. В Петербурге этого не оценили, и он после войны вернулся к прежней деятельности в 1-й армии и жил при ее главной квартире попеременно то в Могилёве, то в Орше, то в Шклове. Напомнил он о себе в 1815 г., послав в Петербург «Записку» о постепенном освобождении крестьян. Острые места «Записки» не понравились Александру, в то время уже забывшему увлечение проектами М. М. Сперанского, и на Е. Ф. Канкрина стали смотреть как на беспокойного человека.

В 1820 г. оскорбленный Е. Ф. Канкрин вышел в отставку и стал простым членом Военного совета. Но в 1822 г. о нем вспомнили — он стал членом Государственного совета, а в 1823 г. — министром финансов [Сементковский, 1893. С. 23, 28]. Во время службы в Белоруссии Канкрин и занялся «Борисовыми камнями».

Егор Францевич Канкрин

Записка Е. Ф. Канкрина «О Рогволодовом камне», посланная Н. П. Румянцеву, была почти полностью воспроизведена в «Северной почте», хотя многое (важное для истории науки) было опущено и сохранилось лишь в оригинале, хранящемся в архиве Н. П. Румянцева [Из Шкло- ва..., 1818]Г Проследим ход мысли Е. Ф. Канкрина.

Документ начинается с характеристики окрестностей, которые, как выясняет автор, «не показывают ничего отличного, только в полуверсте от часовни [построенной над Рогволодовым камнем. —Авт.] видны два небольших кургана, через кои проходила уже соха». Описание самого камня Е. Ф. Канкрин начинает с опроса населения: «Еще до построения часовни и с самых древних времен, как уверяют жители, ежегодно в день Бориса и Глеба отправляемо было молебствие на сем камне, который для ограды от скота был обведен рвом. Во время покойного [26]

ген. Зорича шкловские кадеты обкопали камень сей и нашли его лежащим довольно глубоко в земле, по нынешнему положению часовни со стороны престола, до 2,5 аршин и более, со стороны же дверей он то- нее, что подтвердилось и при нас посредством щупа, впрочем, камень кругом обмощен досками, кои поднять можно». «Камень сей остался, по-видимому, во всем в первоначальной своей фигуре, — переходит автор к описанию реликвии, — ибо письмена приноровлены к краям его, кои не регулярны, итак, вероятно (только), одна поверхность его была выровнена выпукло, когда приступили к надписи».

Дальше решается вопрос о породе камня. «Памятник состоит не из гранита... Приходский священник уверял, что французы несколько раз разводили на нем огонь (что могли делать и пастухи), если бы был гранит (треской камень), то поверхность превратилась бы совершенно в хрящ. Напротив, он чрезвычайно и почти, можно сказать, до невероятности хорошо сохранен и только местами несколько полопался, особенно на одном важном месте, о чем будет объявлено особо. Довольно примечательно, отчего чуждый сей части России камень находится на сем месте, но величина и фигура онаго доказывают, что не есть привозный. В речке Дятловке между разными круглышами нашли, однако, и сей самый вид камня. Говорят, что близ Толочина находится подобный большой камень, но без надписи». Итак, камень, свидетельствует Е. Ф. Канкрин, не является гранитом, но камни подобной породы встречаются поблизости, следовательно, он местный. Далее любознательный генерал переходит к древнейшей истории камня и решает вопрос, был ли он первоначально дольменом: «Рассказы, будто бы сей камень лежал на столбах и можно было проходить под оным, суть явная басня, ибо и следов столбов нет, да и нижняя косая поверхность камня того не позволяет, сверх того и старожилы говорят противное».

«Борисовы камни». Прориси

Попытка вынуть «Борисов камень» из р. Западной Двины в 1889 г.

Наконец, Е. Ф. Канкрин переходит к чтению надписи и вновь оспаривает Д. Ришардота. «Черты надписи, — сообщает он, — выдолблены довольно глубоко — шириной до 1/3 вершка, а в вышину до 3—4 вершков, самая надпись следующая: “Въ лЬ[то] 6679 месяца мая 7 день доспЬнъ [дважды подчеркнуто. —Авт.] (а не «успе», как несправедливо сказано в описании патера Ришардота) (храм, или крест) сей; Господи, помози рабу своему Василию въ крещении именем Рогволоду (а подле самого изображения креста) — сыну Борисову».

«Слово “досп’Ьнъ”, лучше и чище всех других сохранившееся и даже красивее других вырезанное, уже показывает, что тут нет речи о смерти и надгробии1, но в слове “храмъ” или “крестъ”, которое писано под титлом, повреждена та буква, которая должна и может быть “X” или “К”; напротив, буквы “Р” и “Ъ” целы и титло наподобие крышки над обеими, хотя камень тут несколько поврежден довольно явственно. Также отломлены буква “Р” в слове “рабу” и буква “а” не очень ясна, но тут нет сомнения, ибо слог “бу” никакому другому толкованию не подвержен». Далее Е. Ф. Канкрин упоминает об изображениях на концах креста: «На побережках самого креста сверх того находятся под титлами известные буквы: [27]

1C

ХС

NH

Ка

Из сего-то открывается, что какой-то Рогволод или построил тут церковь или велел выдолбить крест на сем камне. Если церковь, то была она деревянная, ибо не видно следов фундамента, да и ландвойт уверил, что кадеты отыскивали таковой, но не нашли. Вероятнее, однако, что должно читать “крест”, а не “храм”, потому, что, если бы следовало написать «храм», то уповательно употребили бы все слова, а не три сии буквы “/РЪ”, из чего можно заключить, что они точно означают слово “крест”, но тут не достает еще буквы “Т”, как обыкновенно пишется под титлом крест (КРТЪ), то нет сомнения, что поставлено оно было вверху под титлом таким же образом, как “Р” в слове “крещении” (KPUJ,ENHI), но, к сожалению, то самое место камня, на котором изображено близко к краю “ЛРЪ” обломлено. Впрочем, что сии три буквы означают слово «крест», то подкрепляется еще и тем, что 7 мая есть праздник знамения небесного креста и потому надписи притом же, по всей вероятности, о нахождении тут когда-нибудь церкви, осталось бы в народе как предание, но его нет»1.

Что касается назначения камня в самые отдаленные времена, Е. Ф. Канкрин допускает здесь, как он выражается, «догадку»: «Сей камень в противоположность всех гранитов, здесь часто встречаемых, не повреждающийся от огня, по свойству своему и пространству своему был замечаем еще во времена язычества и, что к нему обратилось какое-либо суеверие, что тут была священная роща и даже жертвоприношение на самом камне, по тогдашнему обычаю, и что Рогволод для истребления сего остатка древнего народного суеверия или построил, как часто делалось, церковь на сем месте, или велел только изобразить на оном знаки христианские. Не подвержено однако же сомнению, что это не гроб Рогволода, или памятник, что он тут убит, ибо под сим камнем и не мог никто быть похоронен, а об убитии не говорится. Стало быть, сей камень не столько касается светской истории, а есть один из древнейших памятников введения христианского закона в сем краю»[28] [29]. Как видим, в этом заключении Е. Ф. Канкрин весьма недалек от тех выводов о назначении всех «Борисовых камней», к которым приходят исследователи XX в. [Рыбаков, 1964. С. 26—27].

Далее, основываясь на недавно вышедшей «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина (эту книгу «одну здесь имею»), Е. Ф. Канкрин делает справедливый вывод, что камень был использован для надписи Рогволодом-Василием, который был, по Н. М. Карамзину, вторым сыном Бориса Всеславича и внуком Всеслава Брячиславича. Имя Рогволод, добавляет автор в примечании, «а не Рогвольд... вероятно, наподобие Всеволода, есть не варяжское, хотя к варягам перейти могло (Rogwald), а славянское, от слова Рог и владеть»[30]. Был ли в действительности Рогволод Борисович вторым сыном, это все-таки спорно, хотя такое предположение весьма вероятно [Алексеев, 1966. С. 252—

253], но утверждение, что Рогволод был русским князем, а не варягом, навеяно, конечно, не событиями XII в., а X в., где также говорится о Рог- володе, пришедшем якобы из-за моря [Алексеев, 1966. С. 238]. О происхождении «старшего Рогволода» (русском или варяжском) ведутся споры и сейчас; Е. Ф. Канкрин был первым, высказавшим предположение о его русском происхождении. В более позднее время в пользу славянского происхождения Рогволда высказывались П. В. Голубовский, Н. И. Костомаров, М. В. Довнар-Запольский.

От имени князя Е. Ф. Канкрин переходит к решению вопроса о его владениях. Листая труд Карамзина дальше, он встретил сообщение: «Изяслав Мстиславич выдал свою (дочь) за Рогволода Борисовича» (1144 г.). И еще дальше — что этот князь, ранее изгнанный из Друцка минскими Ростиславичами (полочанами) и попавший в плен, бежал оттуда (по Карамзину в 1158 г.). «Святослав черниговский дал ему вспомогательную дружину, и жители Друцка с великою радостию приняли его, выслав Глеба Ростиславича, ограбив дом бояр, друзей сего последнего...» и т. д. [Карамзин, 1816. С. 189, 268]. «Вскоре же поло- чане его паки призвали для управления над ними, — заканчивал Е. Ф. Канкрин пересказ Н. М. Карамзина. — Сын его назывался Глебом, и о нем упоминается в 1181 году, когда он был союзником Давыда Смоленского против Святослава и именуется князем друцким...»1. Далее следует интересное для наших целей дополнение: «Местечко же Друцк на реке Друце, где, как уверяют очевидцы, находится еще земляной городок, лежит от местечка Круглого, где также видны остатки укреплений, в 10, от Толочина 19, а от камня Рогволодова до 46 верст»[31] [32]. Все верно: возле Друцка есть действительно огромное городище [Алексеев, 1966. С. 149—161], а возле Круглого такого городища нет, но это и неважно — для нас существенно, что археологические памятники Е. Ф. Канкрин упоминал как бы в подтверждение своих мыслей. Дальнейшее логическое заключение ученого-генерала вытекало из всего выше им сказанного: «Из сего можно заключить, — писал он, — что камень лежит во владении друцком и что князь Рогволод Борисович есть тот, о коем гласит надпись камня, и что построенная им церковь или камень, снабженный знаками христианства, может быть был посвящен Глебу и Борису именно потому, что отец Рогволода назывался Борисом, а сын — Глебом. Сие подтверждается и тем, что, как выше сказано, прежде с самых отдаленных времен в день сих угодников ежегодно отправлялось на камне сем молебствие»[33].

Весь документ заканчивается следующим образом: «Нет вероятия, что сей памятник мог быть подделан сколько по трудности работы, так и потому, что содержание надписи с историею сходно»[34].

Е. Ф. Канкрин относился ко всем своим занятиям, как мы говорили, со всей возможной обстоятельностью. Этим, очевидно, и объясняется прилагающееся к его рукописи «Прибавление» (также написанное на нескольких страницах): «Когда сия записка о камне Рогволода уже была переписана, получил я любопытную выписку из истории польского сочинителя Стрыйковского о полоцких князьях, не имея сам сию книгу. Показания сего историка, судя вообще, весьма подтверждают наши догадки, ибо он, кроме разных других подробностей, именно пишет, что Рогволод умер в Полоцке. Впрочем, он показывает фамилию Рогволода будто бы из князей литовских, ибо отец его называется Борис Гинвилович, а не Всеславич, но, вероятно, тут скрывается какое- нибудь недоразумение. Разбор сих несогласий русских и польских писателей не принадлежит к моей цели»1.

Однако М. Стрыйковский, как мы знаем, Рогволодова камня не знал, он говорил об одном из камней, лежащих ниже Полоцка, в русле Западной Двины, и это, конечно, не только не ускользнуло от Е. Ф. Канкрина, но и послужило к дальнейшим его изысканиям. Он писал Н. П. Румянцеву далее: «Любопытно, что Стриковский говорит о подобном камне с крестом, который находится от Полоцка по дороге в Дриссу с надписью: “Вспоможи, Господи, раба своего Бориса, сына Гинвиловича”. О сем камне я спрашивал у чиновника, знакомого в том краю, который мне объявил, что сей камень в реке Двине существует действительно поднесь, в расстоянии от Дисны 7 в[ерст] по течению реки к Дриссе, напротив мызы помещика Келюша, близ одного острова, на котором выбит крест и есть какая-то надпись. Виден бывает в сухое время, когда вода малая. Сверх онаго камня находится еще, как сей чиновник объявляет, вверху р. Дрисенки, впадающей в р. Двину, три версты от Дисны, между островами в воде — несколько камней, на которых выбиты кресты и находятся какие-то надписи. Видимы же бывают в одно же время, что и помянутый камень»[35] [36].

Концовка этого «Прибавления» для историка науки особенно важна: «А как сие открытие может вести к дальнейшим объяснениям истории [выделено нами. —Авт.], то я взял меры об отыскании и осмотре тех камней. По получении достоверных сведений, не оставлю я сообразиться далее, а здесь только дополнение к суждениям о камне Рогволода присовокупляю, что таковые надписи могли быть обыкновением того времени, может быть, для одной памяти имени или владения поименованного. Егор Канкрин, 8 октября 1818 г. Шклов»[37].

Увлеченный предпринятыми изысканиями, крайне обязательный в обещаниях, Е. Ф. Канкрин в самом деле «не оставил сообразиться далее», и в конце октября Н. П. Румянцев уже читал новое его послание, помеченное 24 октября 1818 г., со сведениями о других камнях с надписями (в отрывках опубликовано А. П. Сапуновым в 1890 г.). Оказывается, «смотритель дриссенского провиантского магазейна» Катков уведомил его о существовании камня с надписью «Господи, помози рабу своему Борису» вниз по течению Западной Двины напротив «по правую сторону Наковников, а по левую — Березовой». Правда, надзиратель водной коммуникации подпоручик Дебональ «разрывал его порохом. Впрочем, надпись осталась, кажется, невредима». Другой камень с надписью и изображением креста, по свидетельству Каткова, находится «далее первого расстояния 3 версты против д. Болотки... но только еще покрыт водою на пол аршина... также с изображением креста и надписью». «От сего камня в недальнем расстоянии лежит третий камень», а «равномерно на другом месте в речке Дисенке между двух островков... есть четвертый. Но оба они без надписей, с одними только небольшими крестами и покрыты водою». Дальше Е. Ф. Канкрин писал: «Поднося при сем почтеннейше Вашему Сиятельству полученный чертеж первого камня, который, кажется, не верен, не могу еще решительно полагать, тот ли он самый, о котором упоминается в истории польского писателя Стрыковского, ибо может быть, описанная им надпись: «Вспоможи, Господи, раба своего Бориса, сына Гинвиловича» не подтверждается ли при спадении воды на втором камне». Указав снова, что камень Рог- волода не надгробие («теперь найденная надпись, кажется, довольно объясняет это»), Е. Ф. Канкрин говорит об их назначении: «все они служили одним знаком или владения, (или) памяти для истребления языческого суеверия, которое могло обратиться иногда на сии камни в воде, при проходе судов и рыболовстве». А далее переходит к охране этих уникальных реликвий: «Чтоб сии двинские памятники не были подвержены подобному вандализму, как первый, я прошу гг. окружного начальника водных сообщений фон Лауренберга и двинского полицмейстера Масальского. Но и Вы, милостивый государь, не изволите ли о сем объясниться с правящим должность директора путей сообщения г. генерал-инженером Деволантом...»

В конце декабря 1818 г. Н. П. Румянцевым было получено последнее письмо Е. Ф. Канкрина, написанное 31 декабря. Препровождая копию отзыва Масальского о разорванных на Двине камнях, он пытается там прочесть дату одного из них: «Год, по-видимому, плохо скопирован 6000, вторая [буква] — «Ф» — 500, третья — «Л» — 30, а «Д» — 4 [т. е. 6534/1026. —Авт.]. Но тут не нахожу Бориса в истории. Если же считать 6634 [т. е. 1126 г. —Авт.], то можно некоторым образом отнести сие к отцу Рогволда. Впрочем, сие одно предварительное заключение». Интересует далее Е. Ф. Канкрина камень у Креславки. Он «имеет что-то рыцарское и, быть может, сделан во время меченосцев», однако, заключает генерал, он сам «не смог дойти, кто тот отрасль Свя- тополка Александр. Есть какой-то Святополк (1144), женатый на княгине моравской, но потомства от него не показывается, однако, отрасль не значит законного потомка».

Интересовала Е. Ф. Канкрина упоминавшаяся так называемая «грамота Изяслава». В копии Репина, которую он приложил к письму

Н. П. Румянцеву, там стояли цифры, которые при желании можно было бы читать, как 6904, т. е. 1396 г., но в это время, пишет Е. Ф. Канкрин, «не было князей полоцких, а в последнем 996 нет Ярослава Изяславича. Вообще нахожу между князьями полоцкими только Изяслава Николаевича 1181 г., но сына Ярослава нет — разве потерялся в истории. Я писал прислать новую копию».

В заключительной части письма Е. Ф. Канкрин сообщал графу, что городничий Минска г. Щекалев по его просьбе, прочитав статью в «Северной почте», «сам прилежно искал (древности), но ничего не открылось»: поиски велись под Борисовом. Сам Е. Ф. Канкрин открыл между Старосельем и Кохановым у д. Голошевка «большой и самый древний из той породы, как камень Рогволода», у которого с одной стороны есть «следы большой буквы». К письму1, кроме рисунков, прилагались копия рапорта генерал-интенданту 1-й армии Канкрину смотрителя провиантского магазейна в Полоцке «13 класса Репина от 13 декабря 1818 г.», копия рапорта тому же лицу «полицмейстера Двинского судоходства г. надворного советника Масальского от 1 декабря 1818 г.» и выписки из дневников взрывов камней Дебоналя. В первом сообщалось об осмотре вместе с архимандритом И. Шулакевичем каменного креста во дворе имения Бездедовичи помещика Обремпальского и на «Екиман- ской земле» у Полоцка (дальнейших сведений не приводится), а также и о том, что со старинной грамоты, хранящейся у И. Шулакевича, Репин снял копию. Во втором рапорте Масальский сообщал, что, «имев порученность от начальства моего в производстве чистки реки Двины и впадающих в оную, во всех вредных судоходству местах, в числе коих состояли и находящиеся на самом форватере Двины ниже города Дисны, упоминаемые в отношении Вашего Превосходительства каменья с крестами и надписями, кои назначенным мною к чистке сей дистанции, смотрителем судоходства Дебоналем разорваны, один — октября 2-го, второй 25-го чисел и обломки оных, которые можно было, вытасканы на берег, какие же именно на оных существовали знаки и надписи, выписку из последующих ко мне донесений при сем представляя, имею честь доложить, что на предбудущее время предписано мною всем смотрителям судоходства, в заведывании моем состоящим, подобные сим каменьям не истреблять, а доносить предварительно об оных с подробными описаниями»[38] [39].

На этом письме переписка Е. Ф. Канкрина с Н. П. Румянцевым была, по-видимому, окончена, во всяком случае в архиве последнего ничего более нет.

Любопытно, что поиски «Борисовых камней» и переписка получили весьма подробное освещение в газете «Северная почта» [№ 74, 89, 91 за 1818 г.], причем письма Е. Ф. Канкрина цитировались почти полностью: видимо, с его разрешения кто-то из его подчиненных посылал каждый раз подробнейшие известия в Петербург. Первое сообщение было послано (очевидно, другим лицом) из Орши 2 сентября и было написано в связи с приездом в Оршу («нынешним летом») Н. П. Румянцева, знакомством его с Д. Ришардотом и обнаружением Рогволодова камня с датой 1171 г. [Из Орши..., 1818]. Корреспонденция эта, мы говорили, имела большой резонанс. Как сообщал в одном из писем к Н. П. Румянцеву Е. Ф. Канкрин, более 12 местных деятелей посетили после этого камень. Как сказано в третьей корреспонденции, «при многотрудных занятиях своих» занялся разысканиями местных древностей и Е. Ф. Канкрин, который был «поощрен к сему примером известного любителя древностей отечественных графом Николаем Петровичем Румянцевым».

Резонанс первой статьи был так велик, что издатель газеты «Северная почта» все-таки поместил выдержки из нее в таком размере, что сам был вынужден в конце объяснить, что «Статья сия, без сомнения, по пространству своему и по документам, каковыми она должна быть сопровождаема, не принадлежит никаким газетам, а тем более к “Северной почте”, по ограниченному ее пространству. Но издатели поместили сию статью для того, что... статья “Из Орши” подала случай и к дальнейшим изысканиям Рохвольдова камня...». Вторая корреспонденция была послана кем-то другим, так как послана она была из Шклова [Из Шклова от 25 октября, 1818].

Третья корреспонденция — [Из Шклова от 2 ноября, 1818] сообщает, что «известный любовью своею к наукам и просвещению» генерал-лейтенант Канкрин был здесь по службе и его «попечением» отыскано вновь следующее (далее копируется текст письма Е. Ф. Канкрина от 24 октября) и есть любопытное заключение: «Дабы сих двинских памятников не могла коснуться рука разрушения, то здешние любители древностей приняли надлежащие меры к отвращению случиться могущих предприятий, кои носят на себе печать невежества, и для того обратились они к кому нужно было с просьбами по сему предмету и со внушением, что в наших краях должно уважать науки и все, что учености касается, и не допускать вкрадываться у нас никаким обычаям средних варварских веков». Кто были эти любители древностей и к кому они обращались, мы не знаем, но все не уничтоженные взрывом Дебоналя камни с надписями были сохранены до середины 1930-х годов. В 1936 г. один Рогволодов камень был взорван и употреблен на постройку магистрали Москва — Минск [Алексеев, 1959. С. 300].

  • [1] О самом К. И. Аше и его деятельности во время Смоленского сражения 1812 г.прославленный генерал А. П. Ермолов оставил нелестную характеристику: «В званииего невозможно было найти человека более бесполезного для армии; беспечность егодо того простиралась, что, он, не зная о прибытии ее к Поречью, отправлял в Витебскобозы с хлебом для ее продовольствия. Я должен был заметить ему, что грозящая опасность губернии могла бы допустить большее со стороны его любопытство» [Ермолов А. П., 1991. С. 154].
  • [2] В 1910 г. председатель Витебской ученой архивной комиссии В. С. Арсеньев обнаружил и опубликовал переписку Н. П. Румянцева с генерал-губернатором Н. Н. Хованским, где первый просит разрешить так же, как и в Могилеве (где происходила описьМстиславского архива), осмотр полоцких архивов в Витебске и сообщает, что вместосебя пошлет смотрителя полоцкого поветового училища А. М. Дорошкевича. По разрешению Н. Н. Хованского Витебское губернское правление 18 июля 1825 г. дало указание суду и магистрату «все требования Дорошкевича исполнять вскорости” [Арсеньев,19106]. Письма А. М. Дорошкевича и Н. П. Румянцеву из Полоцка хранятся: РГАДА.Ф. 17. Д. 48.
  • [3] В научную литературу И. Шулакевич попал в качестве довольно непригляднойличности, участвовавшей в борьбе с архиепископом Красовским, на место которогоон, якобы, метил сам. Несмотря на доносы, Красовский был оправдан царем Александром I. Министр просвещения и духовных дел князь А. Н. Голицын требовал новыхдоказательств виновности Красовского. «Архимандрит Шулакевич держал себя в стороне, но действовал через пьяниц монахов Борисоглебского и Ушачского монастырей.В январе 1822 г. донос им был написан, А. Н. Голицын передал Красовского суду, Шулакевич получил управление епархией» и т. д. [Бобровский, 1889. С. 50—52].
  • [4] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Дорожные записки.
  • [5] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 136. Дорожные записки 1821 г. Кн. II.С. 24—25.
  • [6] Триконх — тип средневекового христианского храма (или его восточной части):3-лепестковый план создаётся апсидами, примыкающими с трёх сторон к квадратномув плане внутреннему помещению.
  • [7] То есть не меняя лошадей по дороге. В этом случае путешествие затягивалось, таккак лошадям был необходим отдых и корм.
  • [8] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131, 136.
  • [9] Вместе с П. И. Кёппеном И. А. Гарижский снимал копии с надписей Изборскогокамня [Глинка, 1837. С. 27], а также и с Рогволодова камня [Протоколы заседаний...,1871. С. LXXII].
  • [10] Об этом первом исследователе полоцких древностей для написания книги по истории Полоцкой земли (не напечатана) удалось узнать немного. В журнале П. И. Кёппена«Соревнователь просвещения...» он опубликовал свои переводы А. Гумбольдта и А. Лер-берга [Гумбольдт А., 1818; Лерберг А. X., 1818].
  • [11] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Л. 18.
  • [12] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Л. 18.
  • [13] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Л. 26.
  • [14] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Л. 27.
  • [15] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 131. Л. 28 об.
  • [16] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). 13.54 («Записка о почтовом пути от Риги до Орши»).Л. 1, 1 об.
  • [17] РГИА. Ф. 1661 (Сербинович К. С.). On. 1. Д. 741. № 333 и пр. К. С. Сербиновичне мог быть автором опубликованной статьи с рисунком: он послал свой рисунокв 1841 г. епископу Полоцкому Василию с просьбой выверить его по оригиналу, но епископ, как он сам пишет, садился уже в экипаж. К тому времени, когда крест был в Петербурге, рисунок (П. И. Кёппена — ?) был уже издан. Ночами прибывшую реликвию рисовал уже художник Н. М. Менцов (16 сентября 1841 г.): см.: РГИА. Ф. 1661 (СербиновичК. С.). On. I. Д. 1260. Л. 5 (записка Менцова Сербиновичу о ходе работы); Л. 2 (то же,с запросом о гонораре).
  • [18] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 133.
  • [19] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 136. Л. 21.
  • [20] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 136. Л. 23.
  • [21] СПФ АРАН. Ф. 30 (П. И. Кёппена). On. 1. № 136. Л. 26.
  • [22] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевых). Картон 18. № 49. Румянцев Н. П. О Рогволоде и князьях полоцких — выписки из летописей. 1816. Автограф.
  • [23] В источнике Мальгина текст читался неясно: «Въ лЪто 6979 (1171) Main въ 6 деньуоспень ЛРСН1Г и помази ч..льбу своюму Васил1ю Б1зженнь... памяти сынь рос... Воло-диме... сыны Борисовы» [Мальгин, 1794. С. 168].
  • [24] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевых). № 8.2. л. 1; см. также: Алексеев, 1991. С. 256—266.
  • [25] «Благоразумны были распоряжения генерал-интенданта Канкрина [...] Канкрин,человек отлично умный, далек, однако же, той расторопности, которую люди ловкиев изворотах провиянтской промышленности находят необходимою для искусного прикрытия казенного ущерба. Не решусь однако же предположить, чтобы могло укрытьсяот него, если кто другой отличается знанием сего ремесла, как и предузнать трудно,всегда ли он будет упреком для других» [Ермолов А. П., 1991. С. 133—134].
  • [26] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). № 8.2. Л. 7—17.
  • [27] Е. Ф. Канкрин прав: в древнерусском языке слово «доспънъ» было и означало «сооружен» [Срезневский, 1958. Т. 1. С. 710].
  • [28] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). № 8.2. Л. 11—15.
  • [29] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). Л. 13—14.
  • [30] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). № 8.2. Л. 14 об., примеч.
  • [31] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). Л. 14 об. — 15.
  • [32] Там же. Л. 15—15 об.
  • [33] 7 мая Православная церковь отмечает «воспоминание» о явлении в Иерусалимев праздник Пятидесятницы креста (352 г.).
  • [34] ОР РГБ. Ф. 255 (Румянцевы). Л. 15 об. — 16.
  • [35] ОР РГБ. Ра. 8.2. Л. 15 об. — 16.об
  • [36] Там же. Л. 17 об.
  • [37] Там же. Л. 18.
  • [38] ОР РГБ. Ра. 8.2. Л. 5 — 6 об.
  • [39] Там же. Л. 28 — 28 об., 26 — 26 об.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >