Художественное осмысление сюжетов западнорусской истории в работах художников и писателей начала XIX в. и в народной памяти

Патриотический подъем периода Наполеоновских войн (и до, и после Отечественной войны 1812 г.) отразился не только на развитии исторической науки, но и в значительно более широком проникновении исторических тем в литературу и изобразительное искусство.

В 1802 г. президент Академии Художеств гр. А. С. Строганов внес дополнение к уставу Академии, в котором рекомендовалось предлагать воспитанникам темы из отечественной истории. Первым на новое положение откликнулся Н. М. Карамзин, который к тому времени ещё не успел «постричься в историки» (он это сделал через год, в 1803 г.). Он написал записку «О случаях и характерах в Российской истории, которые могут быть предметом художеств» и напечатал ее в «Вестнике Европы» [1802. № 6]. Вскоре известный общественный деятель А. И. Тургенев прислал из Геттингена «Критические примечания, касающиеся до древней славяно-русской истории», которые стали реакцией на записку Карамзина. Они были напечатаны с опозданием в 4-м номере «Северного вестника» за 1804 г. В 1807 г. А. А. Писарев (в будущем прославленный генерал Отечественной войны 1812 г.) написал сочинение

«Предметы для художников, избранные из Российской истории, славянского баснословия и из всех русских сочинений в стихах и прозе» [Писарев А. А., 1807]. Это и стало первым списком, из которых ученики Академии Художеств могли черпать сюжеты для своих работ.

Как отмечала И. Булкина «В “исторических сочинениях” на рубеже веков полоцкий эпизод довольно популярен. Причем, вопреки “рекомендательным спискам”, в повестях 1790—1810-х годов чаще встречаем “сватовство Владимира”, “баснословный” сюжет лосенковской картины, а не “покушение Бориславы”, - философический предмет, вошедший во все проспекты и многократно там оговоренный. Выбор делается в пользу лосенковского сентиментально-галантного прочтения. По этому пути идет В. Т. Нарежный в “Рогвольде” (1798), где осси- ановские пейзажи накладываются на атрибутику рыцарского романа, а Владимир из жестокого завоевателя обращается в раскаявшегося жениха и предающегося “мечтанию” “северного героя”» [Булкина И., 2008]. В написанной в 1804 г. повести Н. А. Арцыбашева «“Рогнеда, или Разорение Полоцка” от настоящей истории остались лишь имена, все прочее — баснословие и некий вполне оформившийся сюжетный канон галантно-рыцарского романа, где действующие лица — Владимир и его богатыри. Замечательна характеристика Владимира: “мужественный в битвах <...> по женолюбию последний из человеков”. Соперника Владимира зовут Руальд, Владимир дважды встречается с ним в обличье таинственного незнакомца, однажды спасает, в другой раз вступает в единоборство. Смертельно раненный Руальд произносит чувствительный монолог и уступает Рогнеду Владимиру».

В 1821/22 гг. К. Ф. Рылеев написал поэму «Рогнеда», которая была опубликована в его сборнике «Думы». В основу поэмы лег сюжет о мести Рогнеды и попытке Владимира убить свою жену, чему помешало заступничество сына Изяслава. Видимо, сюжет был навеян «Историей Государства Российского» Н. М. Карамзина. Впрочем, поэма имеет авторское предисловие, которое несколько отличается от изложения Карамзина: «Около 970 года варяг Рогволод, оставив отечество, поселился в Полоцке, главном городе тогдашней области Кривской. Он имел прекрасную дочь по имени Рогнеда, или Борислава: ее сговорили за великого князя Ярополка Святославича. Брат его, Владимир Великий, взяв Полоцк (в 980 г.), умертвил Рогволода, двух сыновей его и насильно понял Рогнеду. От ней родился сын Изяслав. Впоследствии Владимир разлюбил жену, выслал ее из дворца и заточил на берегу Лыбеди, в окрестностях Киева. Однажды, гуляя в сих местах, князь заснул крепко; мстительная Рогнеда, приблизившись, хотела нанести ему смертельный удар, но Владимир проснулся. В ярости он захотел казнить несчастную, велел ей надеть брачную одежду и, сидя на богатом ложе, ожидать казни. Входит Владимир; юный Изяслав, наученный Рогнедою, бросается к нему и подает меч: “Родитель! — говорит он, — ты не один: сын твой будет свидетелем твоей ярости”. Изумленный Владимир простил Рогнеду и вместе с сыном отправил ее в новопостроенный. город, названный им Изяславлем. Сие происшествие описано в некоторых летописях». Примечательно, что дата прихода Рогволода у Карамзина не указана, да и у других историков она не выявлена. Видимо, это «выкладка» самого К. Ф. Рылеева.

Впрочем, нельзя не заметить некоторой эволюции в художественном осмыслении западнорусской проблематики. В начале XIX в., как и в XVIII в., полоцкие имена использовались русскими писателями для создания романтических образов. Например, в 1824 г. вышел в свет роман А. А. Бестужева-Марлинского «Замок Нейгаузен». События, описанные в нем, относятся к 1334 г. Имя Всеслав носит русский воин, который противостоит продвижению войск Ливонского ордена. Он попадает в плен и далее оказывается вовлечен в романтическую историю и традиционный любовный треугольник. Примечательно, что уже в начале XIX в. полоцкое имя начинает обозначать русского защитника (вполне реалистичного, хотя и наделенного романтическими чертами)! Как мы помним, в XVIII в. введение полоцких имен в повествование должно было усилить именно сказочный эффект или подчеркнуть иноэтничность героя. Роман Бестужева свидетельствует об отношении к Западнорусским землям со стороны образованного русского общества. Подобная метаморфоза могла произойти только благодаря стараниям таких “подвижников от истории”, как Н. М. Карамзин, Н. П. Румянцев и близкие им люди.

К началу XIX в. относится фиксация преданий о конкретных топографических объектах. В литературе достаточно хорошо разработан вопрос о языческих преданиях и пережитках, сохранившихся в народной памяти. Приходилось затрагивать эту тему и нам [Алексеев, 2006. Кн. 1. С. 31—42]. И если о языческих пластах народной памяти говорят довольно много, то об исторических довольно часто забывают. Именно этой проблеме и посвящен приводимый ниже сюжет.

Примечательно, что в белорусских деревнях есть следующие названия некоторых урочищ: Витовтовы, Баториевы, Ольгердовы дороги. Уже граф Н. П. Румянцев получил уведомление о том, что в имении Страплицы под Полоцком, лежащем над р. Верузою, крестьяне показывают огромной величины насыпи и лесом поросшие бугры, кои называют «Ольгердовой дорогою», а далее есть место, ведущее к огромным, окруженным болотом «древним окопам», которое слывет у них «Кня- зиевым мостом». При попытке раскопать один из этих бугров местный помещик Жаба нашел там несколько разновременных вещей: каменные топоры, бердыш XVII в. и пр. [Формозов, 1985. С. 268—269]. Следы той же «дороги» южнее показывали К. А. Говорскому, еще южнее их видел в конце века М. Ф. Кусцинский, еще южнее — К. Кулевец [Алексеев, 1966. С. 90 и др.]. Остатки этой «дороги», следовательно, в народном представлении тянутся с севера на юг. Остатки «Ольгердовой дороги» на восток показывали Е. П. Тышкевичу, а также П. М. Шпилевскому в Борисовском уезде, Д. Васильевскому — в Оршанском уезде [Алексеев, 1966]. Любопытно, что, по свидетельству жителей, следы «Ольгердовых дорог» находятся обычно в глухих непроходимых местах — лесах и болотах. А. А. Формозов полагает, что под «Ольгердовыми дорогами» скрываются просто длинные курганы [Формозов, 1985. С. 269]. Действительно, местность, где их показывают крестьяне, является территорией распространения этого вида памятников, включая Борисовский и Оршанский уезды, где есть следы «дорог Ольгерда», но где длинные курганы известны единицами. Однако остатки этих «дорог» современными археологами целенаправленно никогда не обследовались и окончательное слово о них еще впереди. Можем лишь заметить, что, судя по летописи, которой крестьянин знать не мог, именно Ольгерд всегда совершал свои походы через непроходимые места, чем обеспечивалась внезапность нападения. Он «в таинстве все творяще любомудро, да не изыдеть весть в землю, на нея же хощет ити ратью, и таковою хитростию изкрадываше многие грады и страны попленил». О тайных путях Ольгерда сообщает и автор XVI в. М. Стрыйковский [Рогов, 1966. С. 176]. На Дмитрия Донского Ольгерд, мы знаем, ходил трижды: в 1368 г. (через Смоленск), в 1371 г. (через Волок Ламский, т. е. через Полоцк — Витебск), в 1372 г. вместе с Михаилом Александровичем Тверским — на Любутеск, вероятно, тоже через Полоцк — Витебск, т. е. как раз через все те места, где народ показывает «Ольгердовы дороги». Все это как будто бы свидетельствует в пользу достоверности народной памяти, однако, повторяем, до специальных обследований остатков древних дорог в Белоруссии вопрос остается открытым. Итак, в начале XIX в. народная память хранила предания о походах литовских и польских князей и королей в русские земли. Любопытно, что война 1812 г. сильно повлияла на понимание того, что на самом деле представляют собой древние курганы. В сознании местных жителей они стали восприниматься как захоронения французов! И это понимание сохранилось вплоть до середины XX в.

К сожалению, у нас не так много сведений, чтобы говорить о том, как же относилось местное население Западнорусских земель к находившимся на этой территории древним памятникам. Как представляется, картина мало менялась на протяжении столетий — крестьянское сознание отличалось большой традиционностью.

к к к

Первая четверть XIX в. стала временем «открытия» отечественной истории для большинства россиян, связанного с деятельностью Н. М. Карамзина. При этом развитие романтизма в литературе способствовало росту интереса к истории малых народов, окраинных земель государства. На фоне пробуждения интереса русских к российской истории происходили Наполеоновские войны, которые немало способствовали пробуждению самосознания русского общества. Новые тенденции отразились в деятельности кружка Н. П. Румянцева. Более того, в ходе Наполеоновских войн некоторые представители образованного русского общества впервые познакомились с древнейшими памятниками Западнорусских земель. Речь идет о Нарбутте и Канкрине. В целом же изучение Западнорусских земель носило еще случайный характер и не было систематическим. Как мы видим, на уровне руководства губернии уже была осознана необходимость учета памятников древности, следствием чего и стало обращение барона Аша. Однако эта необходимость еще не была осознана на уровне общественного мнения губернии. Впрочем, уже в это время были созданы первые труды по истории отдельных областей рассматриваемого региона (например, Н. А. и Н. Н. Мурзакевичей о Смоленске). Работы же некоторых ученых были напрямую посвящены археологии и даже раскопкам, проводившимся в Западнорусских землях (Доленга-Ходаковский). Но в целом осознания необходимости изучения не только письменных, но и вещественных источников (и как следствие, проведения раскопок) даже внутри научного сообщества еще не было.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >