Теоретико-методологическая база исторических исследований

Пришедшая на смену дворянской новая мыслящая разночинная интеллигенция начала поиски ответов на социально-политические вопросы. Более революционно настроенная ее часть открыла эпоху политического террора и революции, менее радикально настроенная и более созерцательная ушла с головой в науку.

Для первой категории, связавшей свою жизнь с нигилизмом, старый девиз А. С. Пушкина: «Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим», был забыт и сменен известным суждением кумира молодежи Д. И. Писарева: «В наше время, когда надо смотреть в оба глаза и работать обеими руками, стыдно и предосудительно уходить мыслью в мертвое прошедшее, с которым всем порядочным людям пора разорвать всякие связи...» [Пушкин, 1949. С. 196; Писарев Д. И., 1956. С. 114]. Молодая часть русского общества бросилась изучать «полезные» науки — естественные. «Имена Чернышевского, Лассаля, Дарвина, Бокля не сходили у них с уст... никаких авторитетов они не признавали (но раболепствовали до смешного перед авторитетом своих вожаков)», — писал современник [Врангель, 1924. С. 59—60].

Вторая же категория интеллигенции способствовала дальнейшему становлению исторической науки. Для историко-краеведческих исследований, которые и являются объектом изучения в данной книге, наиболее значимыми фигурами стали С. М. Соловьёв и А. П. Щапов.

Недаром в своем дневнике В. О. Ключевский писал 28 мая 1868 г.: «Наука русской истории стоит на решительном моменте своего развития. Она вышла из хаоса более или менее счастливых, но всегда случайных, частных, бессвязных, часто противоречивых взглядов и суждений. В ее ходе открылся основной смысл, связавший все ее главные явления, части, остававшиеся доселе разорванными. С этого момента и начинается развитие науки в собственном смысле, ибо только выработкой этого основного смысла явлений кладется прочное основание дальнейшей научной обработке подробностей. Это научное основание нашей истории положено трудом, развивающимся неуклонно уже два десятилетия, “Историей России с древнейших времен”» [Ключевский, 1990. С. 290].

В. О. Ключевский имел в виду многотомный труд С. М. Соловьёва, первый том которого вышел в 1851 г., еще при Николае I.

Концепция С. М. Соловьёва, ясная и четкая, легла в основу практически всех последующих сочинений по отечественной истории. Теория родового быта и его постепенного перерастания в государственные отношения, заимствованная у младшего современника Н. М. Карамзина И. Эверса, в трудах С. М. Соловьёва, К. Д. Кавелина и Б. Н. Чичерина получила свое окончательное оформление. Соловьёв расценивал родовой быт как явление, характерное для всех народов (что говорило, с его точки зрения, об общности их первоначального развития). Зародившись в народной жизни, родовые отношения распространились и на верхушку, пользующуюся преимущественным влиянием и правами. При этом в разросшейся семье Рюриковичей установились те же родовые отношения, которые были характерны для местных племен. Впрочем, применительно к нашей теме теория Соловьёва о родовом быте у славян, переросшем в государственные отношения, подверглась критике со стороны В. Е. Данилевича [Данилевич, 1896. С. 51]. Однако выводы последнего далеко не бесспорны.

Кроме эволюции родовых отношений, Соловьёв уделял большое внимание природно-географическому фактору. Он выделял три условия, влияющие на бытие народа: «природа страны», «природа племени» (этнографические характеристики) и воздействие со стороны окружающих народов. Притом, чем моложе народ, тем в большей зависимости он находится от этих исходных факторов. Благоприятный климат, плодоносные почвы, многочисленное народонаселение, по его мнению, способствовали разделению занятий, развитию внутренней торговли и в конце концов тесной связи регионов друг с другом. Это имела Западная Европа, но этого была лишена Россия. Отсюда и широко известное определение Соловьёвым природы как «матери» для народов Западной Европы и «мачехи» для коренных народов Центральной России. Общая равнинная и при этом лесная территория России определила и русский характер. В свою очередь природно-географические условия, характер русского народа, оказавшегося способным подчинить себе другие племена, а также постоянная борьба с кочевниками («борьба леса со степью») объясняют большую роль государственного аппарата на Руси. «Когда части народонаселения, разбросанные на огромных пространствах, живут особенной жизнью, не связаны разделением занятий, когда нет больших городов... когда сообщения затруднительны, сознания общих интересов нет, то раздробленные таким образом части приводятся в связь, стягиваются правительственною централизациею, которая тем сильнее, чем слабее внутренняя связь. Централизация восполняет недостаток внутренней связи, условливается этим недостатком и, разумеется, благодетельна и необходима, ибо без нее все бы распалось и разбрелось» [Соловьёв С. М., 1991. С. 26]. Неблагоприятные природно-географические условия определили и отставание России от стран Западной Европы. Однако сильная государственная власть при Петре I позволила преодолеть это отставание.

Труд С. М. Соловьёва был высоко оценен уже современниками, но полностью не оценен до сих пор. Причина, как представляется, банальна — мало кто может охватить все 29 томов «Истории России». Поэтому исследователи привлекают лишь отдельные части этого сочинения для изучения интересующих их исторических проблем: «Современники рассматривали Соловьёва с точки зрения своих научно-политических концепций. Представитель западнического лагеря Кавелин искал у Соловьёва, прежде всего, подтверждения государственной концепции истории. В свою очередь славянофилы критиковали его и полемизировали с ним как с представителем государственной школы. Как представителя этой школы воспринимала его и последующая историография» [Рубинштейн, 1941. С. 313]. Добавим еще одно обстоятельство. Труд С. М. Соловьёва сводил, в конце концов, весь русский исторический процесс к политической истории, к истории Москвы и Санкт-Петербурга. Это вовсе не означает, что С. М. Соловьёв пренебрегал описаниями быта. Наоборот, его «История» содержит большое количество описаний проявления повседневной жизни русского народа, как крестьянского быта, так и придворного этикета. Однако все это, и с нашей точки зрения вполне справедливо, подчинено задачам изучения истории политической.

Но это не могло не вызвать обратную реакцию — написание таких трудов, где вопросы централизованной политической истории отходили бы на второй план, а вперед бы выступала или местная, или бытовая история.

Чтобы завершить рассказ о С. М. Соловьёве, скажем несколько слов о его отношении к западнорусским древностям. Он не выделяет их в качестве отдельной научной проблемы. И это становится понятным из его общей концепции. Однако в примечаниях он иногда останавливается на характеристике тех или иных сообщений источника, касающихся истории Западнорусских земель. Так, например, С. М. Соловьёв говорил о полоцких событиях 1217 г. вскользь, ссылаясь в примечаниях на «любопытный рассказ у Татищева» [Соловьёв С. М., 1991. С. 712], и не подвергал критике его достоверность.

Теперь же вернемся к разговору о теоретико-методологической базе исторических исследований эпохи Великих реформ. Своеобразной антитезой историографической концепции С. М. Соловьёва стала концепция «областничества», наиболее последовательно проведенная в трудах Афанасия Петровича Щапова (1831—1876). Судьбы и масштаб деятельности двух ученых различны. Если вся жизнь С. М. Соловьёва была связана со столицей и Московским университетом, то А. П. Щапов всю свою жизнь провел в провинции, окончил Казанскую духовную академию, преподавал в ней, а затем перешел профессором в Казанский университет. Щапов не создал столь обширных и концептуальных трудов, как Соловьёв, однако его влияние на провинциальную интеллигенцию, как прямое, так и опосредованное, переоценить трудно. Согласно концепции А. П. Щапова, основным содержанием русской истории было «саморазвитие областей». Соответственно, местная история провозглашалась важнейшим предметом изучения. При этом земско-областная форма общественной жизни противопоставлялась государственно-союзной форме. Малые круги, миры сельские и городские, внутренне самобытные, связываются естественно-бытовой связью в единый областной земский мир. Все это нацеливало исследователей на изучение прошлого и настоящего каждого конкретного села, волости, уезда и, в конце концов, всей области. Это не могло не импонировать местным исследователям, с 1860-х годов ушедшим с головой в изучение родного края, в том числе его истории.

Создание С. М. Соловьёвым общей концепции русской истории и разработка А. П. Щаповым концепции «областничества», а также методология двух ученых, повлиявшая на последующие как столичные, так и провинциальные труды, во многом определили теоретико-методологическую базу исторической науки.

Своего рода соединением двух концепций, государственной и областнической, стала работа профессора Московского университета Ивана Дмитриевича Беляева (1810—1873). При том что маститый профессор был старшим современником С. М. Соловьёва и А. П. Щапова, а в научном плане и вовсе являлся одним из «воспитателей» автора «Истории Российской», идеи двух молодых историков явственно обозначаются даже в названии его труда: «История Полотска или Северо- Западной Руси от древнейших времен до люблинской унии». Книга была издана в 1872 г. Она разделена на четыре «рассказа», как их называет автор. Первый из них озаглавлен «Страна» и содержит описание городского устройства Полоцка, входивших в состав княжества городов и структуры власти самого княжества. Второй «рассказ» носит название «Люди». В нем И. Д. Беляев описывает племена, окружавшие княжество и те, которые находились в даннической зависимости от Полоцка: литву, ятвягов и т. д. Третий «рассказ» — «Церковь» — повествует о церковной организации и о взаимоотношениях православной и католической церкви на территории Полоцкого княжества в разные эпохи. В четвертом «рассказе» — «Власть» — помещены размышления о структуре власти в княжестве в древнерусский и литовский периоды. Оценивая труд И. Д. Беляева, нельзя не отметить, что это было едва ли не первое научное исследование региональной истории. Работы более раннего времени (например, того же Н. А. Мурзакевича о Смоленске) трудно назвать исследованиями: их авторы просто подробно пересказывают летописи. Беляев привлекает не только собственно русские летописи, но и «Хронику Генриха Латвийского», а также западнорусские летописи и актовый материал. Однако выводы автора далеко не бесспорны, а иногда и вовсе фантастичны. Так, например, И. Д. Беляев настаивал на том, что полочане представляли собой ветвь новгородцев, а сам Полоцк изначально был лишь колонией Новгорода1! По его мнению, это, в частности, обусловило и сложные отношения между двумя городами. Однако именно это определило и сходство в политическом устройстве двух городов. И. Д. Беляев настаивал на активной деятельности полоцкого веча и был готов видеть в Полоцке боярскую республику. Описывая государственное и административное устройство княжества, он переносил достаточно хорошо известную по летописям новгородскую систему на слабо отраженную в источниках систему полоцкую. Несмотря на слишком прямолинейные аналогии, И. Д. Беляев был первым исследователем, который обратил внимание на «республиканские черты» полоцкого устройства.

Идеи И. Д. Беляева были развиты исследователями следующего поколения М. В. Довнар-Запольским и В. Е. Данилевичем [Довнар-Заполъ- ский, 1891; Данилевич, 1896], а в наше время — Л. В. Алексеевым, В. П. Богдановым и А. В. Рукавишниковым [Алексеев, 1966; Алексеев, 2006. Кн. 2. С. 4—22; Рукавишников, 1999; Богданов, Рукавишников, 2002]. Это в полной мере отразилось на изучении западнорусских древностей.

Книга Беляева через два десятилетия после выхода в свет была подвергнута резкой критике со стороны В. Е. Данилевича. По его мнению, Беляев «внес своим трудом невероятную путаницу в представление о древней территории Полоцкой земли». В частности, идея, что кривичи были ответвлением новгородцев, была полностью отвергнута как противоречащая самой логике [Данилевич, 1896. С. 15—30]. Однако не следует забывать, что это было первое монографическое исследование, посвященное довольно обширной территории. К тому же книга Беляева отвечала наметившемуся интересу русского общества к западнорусских древностям. [1]

Здесь же нельзя не отметить и следующего момента. Подавление польского восстания 1863 г. пробудило к жизни новое направление в общественной и научной жизни западнорусских земель — «западно- руссизм». Сам термин «Западная Русь» (или Западная Россия») был введен Михаилом Осиповичем Кояловичем (1828—1891). Будучи преподавателем исторических дисциплин в духовных семинариях и академиях Риги и Санкт-Петербурга, он остаивал точку зрения об особом статусе западных территорий, куда относил: Минскую, Виленскую, Витебскую, Могилевскую, Гродненскую и частично Псковской и Смоленской губернии. Жителей этих территорий он называл белоруссами и говорил о наносном характере польского влияния на этих землях. Идеи «западноруссизма» были очень распространены во второй половине XIX — начале XX в. Наиболее последовательным их апологетом был К. А. Говорский.

  • [1] Это, видимо, была скрытая полемика с Д. И. Иловайским, который за восемь летдо этого опровергал подобное мнение И. Д. Беляева, впервые высказанное им в книге1864 г. [Беляев, 1864]. По мнению Иловайского, новгородцы были потомками кривичей,а не наоборот [Иловайский, 1864].
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >