Художественное осмысление западнорусских древностей и народная память во второй половине XIX — начале XX в.

Активизация всех форм общественной жизни в пореформенной России привела и к появлению новых образов в изобразительном искусстве, в культуре, в литературе, и даже в музыке.

В 1865 г. композитор А. Н. Серов написал оперу «Рогнеда». Как отмечали критики, она стала своего рода продолжением оперы А. Н. Вер- стовского «Аскольдова могила», была основана в том числе и на романе М. Н. Загоскина и балладе К. Ф. Рылеева. В целом, сюжет был полностью традиционен для русской культуры: месть Рогнеды, борьба долга и любви и т. д. Примечательно только то, что Рогнеда выступает своего рода орудием жрецов — именно язычники подговорили её убить Владимира.

Примерно в это же время (в 1866 г.) художник Н. П. Трутнев написал картину «Келья преподобной Евфросиньи в Спасо-Преображенском храме». На ней изображена монахиня, стоящая на коленях и творящая молитву. Возможно, художник так показал саму Евросинью. Если это так, то это едва ли не первое изображение преподобной, созданное светским художником. При этом келья передана с фотографической точностью и практически полностью совпадает с сохранившимися фотографиями.

Показательно, что в одной из повестей И. С. Тургенева («Несчастная», написанная, правда, в 1869 г., т. е. за три года до выхода в свет книги Беляева) фигурирует явно «полоцкое» имя: Брячислав. Именно так в повести главный герой, «коренной русак» немецкого происхождения Ратч назвал одного из своих сыновей. В этом плане примечательно, что если в XVIII в. территория Белоруссии, как мы видели в первой главе, ассоциировалась больше с западным миром, то во второй половине XIX в. «полоцкое» имя воспринимается как исконно русское!

Следующий пример выходит за рамки главы — он относится к 1892 г. Однако, поскольку в пореформенный период больше не было выявлено памятников литературы и изобразительного искусства, отразивших древние реалии западнорусских земель, его решено было отнести в данную главу.

В 1892 г. была написана А. В. Амфитеатровым трагедия «Рогнеда или Полоцкое разорение». Снова выбран уже знакомый сюжет, много раз привлекавший внимание и художников, и писателей. В отличие от других деятелей культуры, Амфитеатров идет на сознательное изменение исторической канвы событий: «Автором преднамеренно допущен незначительный анахронизм. Убиение Ярополка в Родне; изображено предшествующим сватовству Владимир к Рогнеде, тогда как дело было наоборот. Неточность в нескольких месяцах, кажется, проступок не слишком важный при передаче сюжета, многими признаваемого за сказку». Это меняет и мотивировку захвата Полоцка. Из летописи можно допустить, что Владимир хотел заручиться поддержкой Рогволда в борьбе с Ярополком и убил его, узнав, что тот уже состоит в союзе с Киевским князем (поскольку тот просватал за него дочь Рогнеду). В трагедии Амфитеатрова основным является борьба за влияние в славянских землях между Владимиром и варягами:

На Полоцка твердыни,

Варяжскаго насильника оплот,

Давно он виды тайные имеет.

Давно уже славянский этот край Ждет вырваться из рук иноплеменных И Киеву поддаться. Стоит знак Владимиру подать, и тьмою воев Восстанут кривичи, и кровь польется.

Но добрый князь мечтает сватовством Достичь того, что властен взять войною;

Желает он, чтобы не меч, но брак Связал его наследственно с правами на Рогволода хищного удел.

В словах Добрыни мы видим отражение патриотического подъема, свойственного царствованию Александра III, и антигерманских настроений (ведь именно в это время началась подготовка русско-французского союза, ставшего затем основой Антанты). При этом отказ Рогнеды и Рогволода развязывает Владимиру руки: он захватывает Полоцк и берет под свое покровительство кривичей. В 4-м действии разворачивается сцена покушения Рогнеды на Владимира.

Интересно, что в повести И. А. Бунина «Суходол» (1912) мы находим пример рефлексии образа домонгольского деятеля западнорусского края — Меркурия Смоленского: «В углу лакейской чернел большой образ святого Меркурия Смоленского, того, чьи железные сандалии и шлем хранятся на солее в древнем соборе Смоленска. Мы слышали: был Меркурий муж знатный, призванный к спасению от татар Смоленского края гласом иконы Божьей Матери Одигитрии Путеводитель- ницы. Разбив татар, святой уснул и был обезглавлен врагами. Тогда, взяв свою главу в руки, пришёл он к городским воротам, дабы поведать бывшее... И жутко было глядеть на суздальское изображение безглавого человека, держащего в одной руке мертвенно-синеватую голову в шлеме, а в другой икону Путеводительницы».

Как уже было сказано, в последующий период (конец XIX — начало XX вв.) не было выявлено (кроме пьесы А. М. Амфитеатрова и упоминания в «Суходоле» И. А. Бунина) примеров художественной рефлексии истории западнорусского края. Чем это можно объяснить? Как представляется, связано это с тем, что развитие научного изучения прошлого края в этот период стало удовлетворять портребности общества в информации по западнорусской истории.

В литературе достаточно хорошо разработан вопрос о языческих преданиях и пережитках, сохранившихся в народной памяти. Приходилось затрагивать эту тему и нам [Алексеев, 2006. Кн. 1. С. 31—42]. И если о языческих пластах народной памяти говорят довольно много, то об исторических довольно часто забывают. Именно этой проблеме и посвящен приводимый ниже раздел.

Если для середины XIX в. основным источником для изучения проблем исторической памяти западнорусского населения является заметка К. А. Говорского [Говорский, 1852а], то для пореформенного времени это книга А. М. Сементовского [Сементовский, 1890]. В целом сведения двух работ довольно близки, в силу традиционности народной памяти. Однако книга А. М. Сементовского содержит несколько уникальных сюжетов. Например: согласно зафиксированным Сементовским преданиям, ручей, протекающий недалеко от кургана Голубец, называемый Красинца, получил свое название от того, что на его берегах в древности произошла битва и он «был до того завален раненными и убитыми, что струи его окрасились в кровавый красный цвет». В свою очередь курган Буды назван так от того, что под ним зарыта буда (повозка), или потому что в нем похоронен древний военноначальник по имени Буда [Сементовский, 1890. С. 3—4].

Интерес представляет и предание, окружающее так называемый Рогнедин курган, расположенный недалеко от Полоцка. Согласно легенде, он «насыпан над телами двух убитых в сражении Рогвольда и Ягнеды (т. е. Рогнеды), и... поныне как в озере Дриссе, так и в этом кургане нередко находят каменные молоты и палицы». Чуть ниже Сементовский добавляет, что, по местному преданию, полоцкий князь Рогволод погиб в сражении на Рогнединой горе [Сементовский, 1890. С. 17]. Трудно сказать, с каким именно князем из полоцкого дома связано это предание. Ведь Рогволодов было несколько! Привязка к имени Рогнеда говорит вроде бы в пользу того, что это воспоминание о первом полоцком князе, убитом, как известно, Владимиром. Однако мы знаем, что в Белоруссии имя Рогволод связано еще и с так называемыми «Борисовыми камнями». Причем на одном из них это имя читается достаточно четко. В связи с этим вполне можно предположить, что историческое имя Рогволод, ясно читаемое на одном из древних памятников, было перенесено местными жителями на героя местной легенды. Так или иначе, но приводимое Сементовским предание довольно интересно для изучения исторической памяти белорусских крестьян середины — второй половины XIX в.

В любом случае, если предания о героях, погребенных в Голубце и Буде, датировать трудно (хотя, скорее всего, они представляют наиболее древний пласт исторической памяти), то возникновение легенды о Рогнедином кургане и князе Рогволоде относится, видимо, к X—XII вв.

Впрочем, в историческую память белорусских крестьян в Средние века врезались и другие исторические деятели, явно заменившие более ранние легендарные имена, — например Батура-богатырь. Как считает Сементовский, его имя из предания, бытовавшего в Лепельском уезде, восходит к польскому королю Стефану Баторию, проходившему здесь со своей ратью. Соответственно, появление его имени в легенде следует относить ко второй половине XVI в. Однако с XVIII в., как уже отмечалось, имя Стефана Батория стало выступать в связке с Катериной-бога- тырем, в которой тот же Сементовский видит предание о Екатерине II, победившей все войско Батория. Причем сам сюжет о единоборстве богатыря и богатырки очень древен. Таким образом, историческая память белорусских крестьян причудливым образом соединила героев разных эпох, введя их в еще более древние предания. Есть все основания ситать, что в бытовой народной памяти реалии далекой древности были очень сильны.

к к к

Археология и историческое краеведение в 1860—1870-х годах прошли сложный путь развития. Несмотря на наступившую эпоху

Великих реформ, правительство, напуганное восстанием 1863 г., стало преследовать в Белоруссии все «польское». Разгрому подвергся Виленский музей Е. П. Тышкевича, пострадали лучшие силы края, а также археологи, вовсе не зараженные «полонизмом», — братья Тышкевичи, А. К. Киркор и многие другие. В белорусских землях возвысились чиновники, затруднявшие работы по всестороннему изучению истории западнорусского края. Однако домонгольский, т. е. «русский» период оказался приоритетным направлением исследований. Это наложилось на общий процесс формирования гражданского общества в России. Так, с 1860-х годов началось создание разного рода добровольных объединений: благотворительных, профессиональных и, конечно же, научных обществ. Как мы помним, эта тенденция была заложена еще в царствование Николая I, когда в губерниях стали создаваться статистические комитеты и разные периодические издания, ставшие своего рода печатными органами этих учреждений. Теперь же работа этих учреждений (во всяком случае, в плане изучения истории) стала координироваться столичными учеными обществами. Наиболее важным в этом плане стало Императорское Археологическое общество, устраивавшее постоянные съезды для разработки истории и археологии определенной местности. Тем самым обеспечивался постоянный контакт местных энтузиастов и столичных исследователей. Примечательно, что в это время в Белоруссию и Польшу были посланы художники для зарисовки «истинно русских» остатков старины (художник Д. М. Струков и др.), туда же приглашались новые деятели науки. Среди последних выделялся энтузиазмом и трудолюбием в изучении древностей края А. М. Семен- товский, взявший в свои руки статистическое, археологическое, этнографическое изучение Витебской губернии. Систематическая публикация его работ значительно продвинула краеведческую науку в период до IX Археологического съезда 1893 г., однако в целом это время можно охарактеризовать как время определения предмета археологии. У того же Сементовского, как мы видели, этнография и археология (ныне две самостоятельные дисциплины) соединены в одну. Конечно, это обстоятельство, как уже отмечалось, только повышает значение его книги для современного исследователя. В то же время подобная «невычленен- ность» археологии из системы исторических наук позволила И. Е. Забелину назвать в качестве определяющей ее черты «беспредельную содержательность» [Забелин, 1878. С. 4].

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >