Труды московских и ленинградских исследователей по изучению западнорусских древностей

Маститые столичные ученые, работавшие после Великой Отечественной войны над археологическим изучением края, занимались не только западнорусской проблематикой. Приступая к изучению Белорусских и Смоленской земель, они имели за плечами большой исследовательский опыт в других регионах. При этом, параллельно с анализом материальной культуры Западнорусских земель, они вели работы по изучению других территорий.

Первым крупным исследователем Западнорусских земель в послевоенное время стал Петр Николаевич Третьяков (1909—1976), создавший в 1951 г. специальную Славянскую (Верхнеднепровскую) экспедицию [см., например: Третьяков, 1958; Третъяков, 1962; Третъяков, 1966; Третъяков, Шмидт, 1963 и др.]. Главной заслугой этой экспедиции стало изучение нескольких культур эпохи раннего железного века в Верхнем Поднепровье. В результате в 1951—1953 гг. П. Н. Третьяковым совместно с Ю. В. Кухаренко и О. Н. Мельниковской были обследованы памятники Милоградской (VI—V вв. до н. э. — I—II вв. н. э.), и Заруби- нецкой (III—I вв. до н. э. — II в. н. э.) культур на Гомелыцине и другие археологические памятники. В 1954—1960 гг. под руководством Третьякова были обследованы археологические памятники в Смоленском Поднепровье, в том числе милоградская культура — самая ранняя культура эпохи железа на территории Белоруссии, соответствующая скифскому времени. Она занимала всю Южную Белоруссию и часть Северной Украины. По соседству с ней была открыта Юхновская культура, до сих пор недостаточно изученная [Мельников скал, 1967]. Учеником Третьякова Э. А. Сымоновичем была изучена Черняховская (конец II — середина V в. н. э.) и открыта Колычинская (третья четверть I тыс. н. э.) культура. Эти и некоторые другие (в частности, Юхновская) культуры предшествовали процессу образования государства у восточных славян, а некоторые из них непосредственно предшествовали славянскому населению. В результате их изучения было подтверждено предположение, высказанное еще дореволюционными исследователями, что славянскому населению края предшествовали балты.

Изучением славянских культур, как предшествовавших государству, так и раннегосударственного периода впоследствии занимался Валентин Васильевич Седов (1924—2004). Его работы посвящены славянам вообще; указанному региону отведены главы в обобщающих трудах (за исключением специального раздела о Смоленской земле в сборнике статей «Древнерусские княжества X—XIII вв.»). Седовым, в частности, был исследован процесс колонизации края славянами, доказан его в основном мирный характер. По мнению ученого, славянское население двигалось двумя потоками: дреговичские племена с юга, кривичи — с севера, со стороны Пскова. Большое значение имеют работы Седова в области древнерусской деревни и феодальной вотчины, проведенные в Смоленской земле. По новизне методов, скрупулезности и точности выводов его работы долго будут служить основой для подобного рода исследований. Многолетнее изучение одного из центральных районов земли позволило ученому исследовать все остатки древних деревень района, дать строгую классификацию развития смоленских сельских поселений с VIII по XIV в. и детально описать каждый из трех установленных им периодов [Седов, 1960].

Главной заслугой московских и ленинградских исследователей стало воссоздание истории западнорусского искусства, в частности архитектуры. Сложность изучения Западнорусских земель именно с точки зрения истории архитектуры заключается в том, что большинство памятников здесь оказалось разрушено или перестроено. Причиной этому было насильственное окатоличивание местности в литовский и польский период, а также то, что Западнорусские земли первыми встречали врага и нередко оказывались в зоне боевых действий. Поэтому значительное количество этих памятников, не отраженных письменными источниками, было заново выявлено исследователями.

Одним из первых авторов фундаментальных трудов по истории архитектуры Западнорусских земель стал Михаил Константинович Каргер (1903—1976).

Михаил Константинович Каргер

Крупнейший специалист по раскопкам древнерусской архитектуры, обладавший редким научным чутьем на древнейшие памятники, к началу своей работы (в середине 1950-х годов) уже был известен своими исследованиями в Киеве. Его раскопки Десятинной церкви в Киеве, в процессе которых ему удалось воссоздать всю картину гибели Киева в последние дни 1240 г., следует считать его высшим достижением [Каргер, 1958; Каргер, 1961]. Каргер попал в Западнорусские земли случайно. На Верхнем замке в Полоцке местная больница начала строительство морга. В процессе рытья котлована были обнаружены остатки стен из плинфы. Для проведения раскопок и был приглашен из Ленинграда М. К. Каргер. Руины оказались остатками Георгиевского собора, который был усыпальницей местных епископов. Средняя часть церкви была уже разрушена экскаватором. Как показали раскопки, собор был обильно украшен мозаикой. В то время это было большой редкостью. Украшения и помогли датировать памятник концом XI — началом XII в. Так или иначе, но только археологические исследования позволили выявить эту выдающуюся жемчужину древнерусского зодчества.

Полоцк. Георгиевский собор Спасо-Евфросиниевского монастыря до раскопок

В Западно-русских землях Каргером также проводились архитектурно-археологические раскопки в Полоцке, Витебске, Турове, Ново- грудке и других городах. Благодаря раскопкам были выявлены такие памятники, как храм Бориса и Глеба в Новогрудке, построенный в середине XII в. (в XVI в. на его месте был выстроен готический собор в честь тех же святых), княжеский храм на Верхнем замке в Полоцке, храм в г. Турове и др. памятники. В результате кропотливых работ в других регионах М. К. Каргером был сформулирован вывод, что «памятники полоцкого зодчества XI—XII вв. ... позволяют воссоздать яркую и самобытную полоцкую школу зодчества, опиравшуюся на устойчивую самостоятельную традицию, сложившуюся здесь в середине XII в.» Картером были обследованы руины нескольких полоцких и смоленских храмов. Но, увы, книга его немного запоздала: к этому времени лопаты экспедиции Н. Н. Воронина уже расчищали сохранившиеся на тот день смоленские памятники. Последняя его статья посвящена храму-усыпальнице Спасо-Евфросиниевского монастыря [Каргер М. К., 1977].

Обратим также внимание на наблюдение М. Н. Каргера, сделанное им на примере вовсе не западнорусском: «Передвижки на более удобную территорию, обеспечивавшую дальнейшее развитие города, в конце IX—X вв. были характерны в истории целого ряда древнерусских городов, вызванные бурным ростом этих городов в процессе феодализации» [Каргер, 1961. С. 11]. Впоследствии этот вывод, основанный на результатах многолетней кропотливой работы, стал важным аргументом в дискуссиях о Гнёздове.

Большое значение для исторического осмысления западнорусской архитектуры как особого культурного феномена имеют работы Николая Николаевича Воронина (1904—1976). Еще в конце 1930-х годов он с группой московских студентов изучал древности Бельчицкого монастыря, стены которого тогда были еще относительно целы. Как известно, Бельчицы в домонгольский период были резиденцией полоцкого князя. По этой причине после войны к Воронину обратился заведующий сектором археологии Белорусской АН К. М. Поликарпович с просьбой подготовить к печати рукопись И. М. Хозерова «Архитектура Белоруссии и Смоленщины XI—XIII вв.» Н. Н. Воронин не стал издавать попавшую к нему работу, а воспользовался частью рукописи, касающейся Бельчиц, и, со ссылкой на первоначальное авторство И. М. Хозерова, опубликовал статью «Бельчицкие руины» [Воронин, 1956]. В ходе дальнейших исследований Н. Н. Воронину удалось доказать, что строителем двух важнейших храмов, Бориса и Глеба и Пятницкой церкви, был полоцкий зодчий Иоанн, который сам был монахом монастыря и учился у тех киевских мастеров, которые были приглашены Всеслави- чами. По мнению Воронина, Всеславичи пригласили не тех византийских мастеров, которые строили Софию Полоцкую, а тех, которые уже работали в Киеве, создав церковь Спаса на Берестове. В дальнейшем эта мысль была развита П. А. Раппопортом. Продолжив свои наблюдения, Воронин перешел к главнейшему детищу Иоанна — церкви Спасо-Пре- ображения Евфросиниевского монастыря. Здесь он обратил внимание на характернейшую художественную особенность храма — постамент под барабаном — и ее влияние на последующую русскую архитектуру.

Второй этап работы Н. Н. Воронина падает на конец 1940-х годов, когда его пригласили докопать нижнюю церковь в Гродно, вскрытую большей своей частью польскими археологами (Иодковским и Дурчев- ским) в 1930-е годы. Воронин прибыл с группой московских студен- тов-археологов (В. Л. Яниным, В. В. Седовым, Л. В. Артишевской и др.), а также сотрудником ИИМКа археологом А. В. Никитиным. Раскопки проводились в 1949 г. В результате был вскрыт весь храм, в частности была расчищена упавшая при ударе молнии одна из центральных колонн, под которой удалось расчистить и восстановить мозаичный пол памятника. Воронин смог реконструировать план церкви и выделил особую гродненскую школу зодчих. Особенностью памятника был вход на хоры внутри западной стены и исключительное по художественности убранство наружных стен памятника, включение огромных валунов и полевных разноцветных майоликовых укреплений. Сам город Гродно был определен Ворониным как «типичный древнерусский». Книга Воронина «Древнее Гродно» [М.; Л., 1954] имела очень важное значение для истории русского домонгольского зодчества.

Николай Николаевич Воронин

С 1959 г. наступил третий этап изучения Ворониным Западнорусских земель, теперь уже совместно с П. А. Раппопортом, его ленинградским учеником, — исследование архитектуры Смоленской земли. В результате работ Воронина-Раппопорта была впервые получена на основании изучения конкретных памятников ясная картина истории архитектуры одного из важнейших древнерусских княжеств. Еще архитектор Белогорцев, восстанавливая Смоленск после войны, утверждал, что нашел на его территории несколько десятков (!) памятников церковной архитектуры [Белогорцев И. Д., 1963]. Некоторые он зафиксировал, но большая часть их осталась в земле так и не изученной и вскоре была застроена новыми домами. В число утраченных таким образом памятников попали и домонгольские. Археолого-архитектурное исследование самого Смоленска [Воронин, Раппопорт, 19796] действительно выявило бурное развитие этого города в новый, последовавший после «гнёздовского», этап истории Западнорусских земель, пришедшийся на XII—XIII вв.[1] Именно в этот период, как показало изучение памятников архитектуры, Смоленск превратился в крупный экономический центр, что и отразилось на церковном строительстве.

Н. Н. Воронин в Гродно с группой учеников (слева направо — Панков, В. В. Седов, А. В. Никитин, Л. В. Артишевская, В. Л. Янин, Н. Н. Воронин, Л. В. Алексеев, неизвестный)

Н. Н. Воронин с П. А. Раппопортом, Ф. Д. Гуревич и Л. В. Алексеевым 1

В ходе раскопок 1962—1974 гг. были обнаружены руины 16 (!) домонгольских церквей. Большинство памятников погибло в позднем Средневековье и стало, как мы видим, «добычей археологов» XX в. Главный вывод работ Воронина и Раппопорта заключался в том, что развитие смоленской архитектуры было тесно связано с полоцкими зодчими, учениками гениального полоцкого зодчего первой половины XI — середины XII в. Иоанна. Как утверждали исследователи, архитектурные и строительные приемы киевско-полоцко-смоленских зодчих (высотная композиция с тремя притворами и т. д.) довольно широко разошлись по многим землям русского государства. В частности, влияние их сказывается в Новгороде и Суздале. На основании проведенных раскопок, Ворониным и Раппопортом были выявлены этапы развития смоленской архитектуры. По мнению ученых, во второй половине XII в. — начале XIII в. в Смоленске работало не менее двух артелей архитекторов, одна из которых была, вероятно, княжеской, а другая — епископской. Расцвет самостоятельного смоленского зодчества приходится на конец XII — начало XIII в.

Павел Александрович Раппопорт

Говоря об археологических исследованиях эпохи Средневековья и предшествующей ей, нельзя не отметить интересных и важных работ смоленского исследователя Евгения Альфредовича Шмидта (р. в 1920 г.) по раскопкам курганов, как длинных, так и удлиненных (Акатово, Арефино, Слобода-Глушица и др. [Третъяков, Шмидт, 1963; Шмидт, 1957а и др.]), а также прямоугольных и круглых (НовосёлкиПолежанки, Харлапово и др. [Шмидт, 1963; Шмидт, 19576]). Перу этого ученого, опытному сотруднику Смоленского университета, археологу, принадлежит большое количество работ. Е. А. Шмидту удалось установить, что в эпоху IX—X вв. в среде населения этих мест произошли крупные сдвиги: при исследовании курганного материала получено «самое раннее свидетельство влияния городской культуры на население в рассматриваемом районе» [Шмидт, 1976] — это было время возникновения Смоленска. В своей последней большой книге он показал сложную этническую картину ранней истории региона. Так, до X в. здесь сосуществовали славяне (носители культуры длинных курганов) и балты (носители культуры длинных курганов). Постепенно проходил процесс ассимиляции балтов славянами и интеграция культур, прекрасно прослеживающийся на археологическом материале. В результате кривичи, по мнению Е. А. Шмидта, и есть результат взаимодействия славянского и балтского этносов. При этом с XII в. кривичи в летописях не упомя- нуются и население обширного ареала получает региональные названия: смоляне и полочане [Шмидт Е. А., 2012]. Для более аккуратных определений для ранней истории Е. А. Шмидт вообще вводит термин «эпоха культуры смоленско-полоцких длинных курганов». В указанной работе высказан ряд критических замечаний на работу Л. В. Алексеева [Алексеев Л. В., 2006], но в целом автор с ним согласен. Е. А. Шмидт внес свою лепту и в изучении вопроса о том, как соотносились в древности Гнёздово и Смоленск, о чем будет сказано ниже.

Работы Е. А. Шмидта в Новосёлках были продолжены С. С. Ширин- ским, который развил наблюдения предшественников над этой интереснейшей курганной группой, оставленной предшественниками Гнёз- дова [Ширинский, 1970].

В изучении гнёздовского комплекса важны работы молодых ленинградских ученых — участников проблемного семинара Л. С. Клейна (ЛГУ). Один из них, ученик М. И. Артамонова В. А. Булкин, по-новому и весьма интересно изучил и переосмыслил все материалы Гнёздова [Булкин В. А., 1973; Булкин В. А., 1975; Булкин В. А., Дубов И. В., 1978; Булкин В. А., Дубов И. В., Лебедев Г. С., 1978].

В 1960—1970-е годы столичными и иностранными исследователями были достигнуты важные результаты в плане источниковедения грамот смоленской епископии: особенно работы Я. Н. Щапова, А. В. Поппэ и Л. В. Алексеева [Щапов, 1963; Поппэ, 1966; Рорре, 1966; Щапов, 1972; Алексеев, 19746] и смоленских торговых договоров (работы Н. А. Усачёва, Е. Муравской, Н. А. Казаковой). Именно в этот период были предприняты издания указанных памятников.

В это же время началось и историко-археологическое изучение Белоруссии Ф. Д. Гуревич и Л. В. Алексеевым.

Ленинградская исследовательница Ф. Д. Гуревич, в 1950—1970-е годы проводила археологические раскопки в Понеманье. Первоначально ее задача ограничивалась разведкой, в результате которой была воссоздана картина прошлого этого региона, начиная с неолита и кончая ранним Средневековьем. Для капитальных раскопок после этого был выбран Новогрудок — центр верхнего Понеманья [Гуревич Ф. Д., 1962а; Гуревич Ф. Д. 19626; Гуревич Ф. Д., 1981 и др.]. Исследованию подвергся, главным образом, посад Новогрудка. Раскопки дали интереснейшие, яркие материалы. Выяснилось, что, подобно древнему Друцку, первоначальное поселение возникло здесь на нынешней окраине города; лишь позднее был основан детинец, а само поселение было укреплено и превратилось в «окольный город» [Алексеев, 2006] С Работы велись в течение нескольких лет, методически были образцовыми и послужили блестящей практикой для многих молодых археологов Белоруссии, где, как мы видели, эти традиции в силу репрессий 1930-х годов были утрачены.

Фрагмент собора Спаса на Берестове (рубеж XI—XII вв.), который, по мысли Н. Н. Воронина и П. А. Раппопорта, послужил образцом для главного собора Бельчицкого монастыря 1

Нами уже отмечалось огромное научное значение этого памятника, то, что он был исследован далеко не полностью и окончательное его историческое осмысление стоит на повестке дня.

Софийские соборы домонгольской Руси (планы):

1 — Киев; 2 — Новгород; 3 — Полоцк

Начало раскопок в Мстиславле, 1979 г. Руководитель Л. В. Алексеев

Тщательностью фиксации найденного в поле ленинградская археологическая школа, к которой принадлежала Ф. Д. Гуревич, всегда отличалась. Иногда даже кажется, что столь исключительная детализация найденного как бы не так и нужна. Детализация ради детализации, на наш взгляд, не всегда оправдана, поскольку не может быть использована в общем охвате истории памятника. Нельзя согласиться и с фетишизацией Гуревич многих комплексов. Комплексами она считала, например, не только вещи, найденные в ямах, но и вещи, обнаруженные на полу или в пределах постройки, сохранившейся на два-три венца. Вовсе не обязательно, что вещи, попавшие в постройку, к ней относятся, поскольку могли оказаться в ней позже. Засыпка могла быть поздней и состоящей из ранневременных вещей.

Итогом историко-археологического исследования Л. В. Алексеева стали две предыдущие книги предлагаемого издания [Алексеев, 2006]. Здесь можно вспомнить один интересный факт из биографии самого автора. В 1944 г., во время летней практики в Царицыне, студенты кафедры археологии загадали: кому какие находки попадутся в раскопанном кургане, такие находки и будут сопровождать его всю научную жизнь. Самой «счастливой» оказалась И. Г. Лейкина (Розенфельдт) — ее курган дал богато украшенную вятичку с серебряными гривнами, височными кольцами и т. д. Курган Алексеева оказался небогатым, так как это было захоронение мужчины, но при нем был найден так называемый струг — орудие труда, которое, как объяснил студентам С. В. Киселёв, является редкой и интересной находкой у вятичей. Алексееву в его полевой археологической практике повезло именно так, как «предсказал» курган: памятники в его раскопках попадались не блестящие, но всегда интересные...

Остановимся на основных выводах исследований Л. В. Алексеева. Первый вывод заключается в том, что древнейшие родоплеменные центры в Западнорусских землях основывались на реках в так называемый «гнездовский период», предшествовавший образованию государства. По рекам же эти городки и получали свое название (Полоцк от Полоты, Друцк от Друти и т. д.). Соответственно, все города, имеющие в основе своего названия имя реки, имеют в археологических пластах IX—X вв. В раннефеодальный период, когда изучаемые территории попадают под власть князей, городки «гнёздовского времени» нередко переносятся на более выгодные места. При этом прежнее название, как правило, сохраняется. Так произошло, и со Смоленском, предшественником которого, по мнению ряда учёных (в том числе и самого Л. В. Алексеева), было современное Гнёздово (историографии этого сюжета отведен следующий раздел), и с Минском1 и др.

1

Основанные в более поздний период в раннефеодальный период городские поселения часто получали название от основавших их князей (Ростиславль от Ростислава, Мстиславль от Мстислава). Сама же территория Днепро-Двинского междуречья была важнейшим ответвлением Пути из Варяг в Греки. Именно на этот регион приходится значительная часть известных сегодня кладов. Но поскольку рассматриваемая территория располагалась достаточно далеко от Киева, в известных ныне летописях эта важнейшая артерия Пути из Варяг в Греки оказалась не отраженной.

Вышедшая в 2006 г. итоговая двухтомная монография Л. В. Алексеева получила как одобрительные [Мазуров А. Б., Черкасов В. В., С. 231— 237], так и критические [Шмидт Е. А, 2012. С. 13] отклики. Впрочем, как правило, критика относится к положениям других авторов, на которых ссылался Л. В. Алексеев (в частности, к В. В. Седову).

Работы московских и ленинградских ученых имели большое значение для развития археологической науки в Белоруссии и Смоленщине, где научные кадры были уничтожены в ходе репрессий 1930-х годов. В ходе исследований было воспитано новое поколение местных археологов, которые в дальнейшем и приняли научную эстафету (в первую очередь в Белоруссии, ставшей в 1991 г. независимым государством). Как уже отмечалось, основной фигурой в воспитании местных кадров стал А. Г. Митрофанов, ленинградский археолог, ученик М. И. Артамонова, переехавший в Минск. Здесь он в 1950—1982 гг. работал в Институте истории АН Белорусской ССР и преподавал в Белорусском государственном университете. В изучении смоленских древностей московские исследователи принимают активное участие до сих пор.

  • [1] «Гнёздовский этап», как мы помним, относился к IX—XI вв. и был языческим.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >