РУБЕЖ XX—XXI ВЕКОВ: НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ОТНОШЕНИЯХ КИНО И ЛИТЕРАТУРЫ

Кризис и распад субкультуры лиминального типа

Как мы стремились показать, на разных этапах истории утверждают себя и разные психологические типы личности. Начиная с XVIII в. история русской культуры представала в виде последовательной смены субкультур: субкультуры, создаваемой пассионарием, т. е. дворянской субкультуры, субкультуры, создаваемой мещанином и предпринимателем, т. е. городской, и субкультуры, создаваемой лиминарием, т. е. социалистической, еще недавно претендовавшей на универсальную. Спрашивается, на какой стадии находится русская культура на рубеже XX—XXI в.? Если мы верно угадаем, какой психологический тип будет активизироваться, мы сможем разгадать и новый вариант взаимоотношений в культуре вербального и визуального начал.

Как бы ни проявляли себя на политической арене разные лидеры и какую бы силу ни представляли выражающие лиминальные настроения политики, вызванная к жизни фантазером и мечтателем лими- нальная субкультура приказала долго жить. Поэтому-то радикально изменяются и отношения между институциональными и неинституциональными сферами деятельности, между деятельностью и игрой, а это, в свою очередь, делает вновь актуальным обсуждение вопросов, связанных со словом и экраном.

Не следует только этой уходящей, угасающей субкультуре давать жесткие оценки, исходя из скомпрометировавших себя политических представлений. Эта субкультура была ни хорошей, ни плохой, она была такой, каким был лиминарий как психологический тип. По сути дела, лиминальная субкультура — это реальность, в которой произошла максимальная актуализация и социализация соответствующей лиминарию картины мира. Лиминальная субкультура развивалась до тех пор, пока не была целиком актуализирована свойственная этому психологическому типу картина мира. Сегодня последний исторически себя исчерпал, уступая дорогу другим.

Происходящие в нашей культуре на рубеже XX—XXI вв. радикальные изменения кажутся исключительными не потому, что развертываются экономические и политические реформы, а потому, что с исторической арены сходит один психологический тип личности, до предела актуализировавший в социуме свою картину мира, и на смену ему приходит другой, обладающий иным потенциалом. Его отношения с игрой, деятельностью и культурой будут уже другими. В русской истории психологический тип личности, который мы называем мещанином и предпринимателем и который сегодня в России активизируется, в полной мере не успел развернуться. Наступило время актуализации присущей ему картины мира. Поэтому, устремляясь в прошлое, Россия вынуждена ломать свою предрасположенность к традиционному типу «творческих ответов» на «вызов» истории и воспринимать мир в соответствии с архетипом. Она вынуждена вернуться в прошлое, чтобы вспомнить то, что в ее истории уже имело место в конце XIX — начале XX в., когда предприниматель был предельно активным не только в сфере рынка и предпринимательства, но и в культуре. Как мы знаем, возводимая мещанином материальная цивилизация в силу активизации лимина- рия не имела продолжения. Поскольку сегодня происходит активизация мещанина, то это означает, что мы — свидетели возникновения и утверждения особой субкультуры, субкультуры деловых людей. Тенденции, происходящие в этой субкультуре, позволяют лучше понять и оценить искусство, функционирующее сегодня в экранных формах.

Восприятие киномонтажа как универсального признака художественного творчества, характерное для лиминальной субкультуры, перестало быть актуальным уже в середине истекшего столетия. Социальная инженерия, ведущим принципом которой был монтаж, все больше отождествлялась с дегуманизацией, с отсутствием свободы и подавлением прав личности. Миф монтажа заканчивался, а вместе с ним и миф кино, каким он успел сложиться в 1920—1930-е годы. Демифологизация и десакрализация кино успешно развертывались не только в социуме, но и в самой визуальной сфере. Новую сакральную картину мира, создаваемую с помощью монтажа, подрывало уже звуковое кино. Однако телевидение с его «мозаичностью» и документальностью выводило культуру в более свободное постижение пространства и времени. Человек все больше убеждался, что мир вовсе не сводится к одной из субкультур, способной восприниматься универсальной. Становилось очевидным, что взирать на мир глазами лиминария и пассионария в соответствующих политической истории XX в. формах не обязательно.

Применительно к 1930-м годам вопрос об отношениях кино и литературы нельзя ставить ни абстрактно, ни чисто эстетически. В тот период литература и тем более кино втягиваются в мировосприятие людей, сформированное ценностными ориентациями, актуализируемыми в новой субкультуре. Когда Н. Бердяев в начале истекшего века ставит диагноз литературе («Литература перестает уже быть такой литературой, она хочет быть новым бытием»67), то этот принцип литературе продиктовала именно эта субкультура. Естественно, что особая роль в этот период кино, его способность манипулировать временем и пространством, его созвучность утопическому социуму объясняется его соответствием ценностным ориентациям носителей новой субкультуры.

Однако создаваемый в границах этой субкультуры космос предполагает и особое видение личности. А оно радикально расходилось с видением, институционализированным литературой XIX в. По этой причине XX в., несмотря на большевистскую пропаганду литературы XIX в., проходил мимо глубинных личностных структур, заложенных в ее повествовательных структурах. По этой же причине кино как раз и могло задавать парадигму художественному процессу XX в. Но эта его аура еще не свидетельствует, что отныне в культуре оно приобретает более высокий статус, чем литература. Сложившаяся в русской культуре предшествующая традиция формировала иные иерархические отношения между литературой и кино. Своей актуальности они не потеряли до сих пор. Могущество литературы заключается в том, что, оставаясь собой, она переживает нелитературные эпохи (а такой была эпоха «нового Средневековья») и способна возродиться, овладевая обществом, обретающим принцип свободы личности. Такова ее природа, особенно если ее сравнивать с кино. Литература такова, какой ее способна прочитать та или иная эпоха. Эпоха «нового Средневековья» прочитывала ее с помощью визуальных средств, и следует признать — это прочтение не было ей адекватным.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >