Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Повествовательный фольклор

Сказки

Наиболее заметное место в детском чтении всегда принадлежало сказке. Ее популярность предопределена самой природой жанра, сочетающего занимательность с постановкой серьезных нравственных проблем и обладающего непреходящей художественной ценностью.

Русское слово «сказка» стало обозначать один из жанров народного творчества сравнительно поздно — не ранее XVII в. Предполагается, что первоначально в таком значении употреблялось слово «баснь», производное от глагола «баять», также означавшего «сказывать», «рассказывать». Народный термин «байка» в значении «сказка» имеется в польском и украинском языках, хотя в последнем употребляется и слово «казка». Таким образом, народ воспринимал сказку как жанр повествовательный.

В обширном сказочном эпосе исследователи выделяют три основные разновидности: 1) сказки о животных; 2) волшебные сказки; 3) новеллистические сказки, которые еще называют бытовыми[1].

Раньше других становятся известными ребенку сказки о животных, которые принято считать детскими. Между тем ученые единодушны во мнении, что это наиболее архаический пласт сказочного фонда, отразивший особенности древнего охотничьего быта. Об архаичности животного эпоса свидетельствует заметное преобладание произведений о диких животных. Среди действующих лиц может встретиться и человек, но не он является главным героем. Такие сказки вводят ребенка в мир родной природы. Благодаря метким характеристикам, нередко рифмованным, сразу запоминаются Мышка-норушка, Лягушка-квакушка, Комар-пискун, Зайчик-попрыгайчик и другие соседи человека по планете. Из сказок можно получить представление об их внешнем виде, повадках, образе жизни. Большинство современных детей именно из фольклора узнает о том, что лиса — рыжая, а волк — серый, что заяц — трусишка, что одна из лисьих хитростей — в минуту опасности притвориться мертвой. Но информативная функция не является для сказки главной: гораздо важнее приобщение ребенка к решению нравственных проблем.

Маленький человек еще не подозревает, что действия сказочных персонажей не согласуются с их реальной природой; он готов принять самые фантастические ситуации: Петух водит дружбу с Котом; Лиса и Журавль ходят друг к другу в гости; Заяц живет в лесной избушке; обманщица Лиса получает за скалочку уточку, за уточку — гусочку и т. д. Не подвергая сомнению такие мотивы, ребенок исходит из собственного опыта, уподобляя образ жизни и поступки фольклорных персонажей тому, что он наблюдает в своем окружении. Между тем исконная природа сказочной «фантастики» не в отсутствии жизненного опыта у первобытного человека, а в своеобразии его мышления. Первоначально животные были героями мифов родового общества, им приписывались функции первопредков и культурных героев. По мере трансформации древних воззрений рассказы о животных стали восприниматься как занимательные истории с иносказательным смыслом. Звери оказались носителями свойств, присущих людям. Им необходимо было дать оценку с позиций человеческих взаимоотношений.

Обычно сказка не знает полутонов, она противопоставляет полярные качества: доброту — жадности, отвагу — трусости, скромность — бахвальству, честность — лживости. Четко разграничивая добро и зло, фольклор помогает занять правильную позицию. Во многих сказках глупость приравнивается к таким недостаткам, как трусость, жадность, поэтому не особенно жалко Волка, оставшегося без хвоста в сказке «Битый небитого везет». Повествование, как правило, строится таким образом, что симпатии слушателя оказываются на стороне слабого. Сказка воспитывает умение сопереживать. Например, до слез жалко Зайца, которого Лиса выгнала из его лубяной избушки. Неудивительно, что ребенок радуется, когда Петух наконец прогоняет обманщицу. Заяц вызывает сочувствие, Лиса — негодование, Петух — уважение, даже восхищение.

Большинство сюжетов имеет благополучный исход. Однако встречаются и страшные сказки, например, «Звери в яме»[2]. Следует помнить, что создавались они в условиях, когда жестокость взаимоотношений оправдывалась суровостью первобытного существования. Такие произведения лучше исключить из круга чтения дошкольников. Правда, с позиций ребенка печальный финал имеет и сказка «Колобок». Хотя герой неисправимый хвастунишка, его все равно жалко. В этом случае можно снять напряжение, напомнив, что колобок всего лишь круглая булочка.

Волшебные сказки являются порождением социально дифференцированного общества, хотя их художественная система обнаруживает тесную связь с мифопоэтическим мышлением. Сюжеты волшебных сказок разнообразны. В отличие от животного эпоса на первый план выступают семейно-брачные отношения. Одной из главных характеристик центрального действующего лица становится развитое чувство долга: сын, выполняя наказ отца, проводит три ночи на его могиле («Сивка-Бурка») или отправляется в опасное странствие, чтобы добыть молодильные яблоки; сестра спасает младшего брата («Гуси-лебеди»); муж преодолевает множество препятствий в поисках похищенной жены («Кащей Бессмертный») и пр. Наиболее популярен сюжет поиска суженой. Нередко эта тема завуалирована мотивами испытания героя, однако конечной целью испытания обычно является проверка героя на зрелость, что подтверждает брачный финал — «веселым пирком да за свадебку». Многие сюжеты известны международному фольклору, их можно найти в Указателе Аарне-Томпсона. Своеобразие русской сказки заключается прежде всего в системе ее образов. Здесь встречаются Иван-царевич и Серый Волк, сестрица Аленушка и братец Иванушка, Терешечка и Баба Яга, Емеля и царевна Несмеяна.

Большинство героев волшебной сказки — обычные люди. Исключение составляют персонажи, наделенные сверхъестественными свойствами в результате чудесного рождения. К ним относятся Покати-го- рошек, появившийся на свет от горошины, съеденной его матерью, Ивашко Медвежье ушко, рожденный от брака человека и медведицы, Иван Зорькин сын и им подобные1. Чаще всего герой одерживает победу с помощью волшебного средства, но это не умаляет его собственных достоинств. Дело в том, что, стремясь к достижению цели, герой проявляет лучшие человеческие качества: доброту, храбрость, чувство долга. Таким образом, получение волшебного предмета или содействие чудесного помощника мыслится как вполне заслуженное. Это тем более справедливо, что все антагонисты героя являются сверхъестественными существами: Кашей Бессмертный, Баба Яга, Змей Горыныч.

Среди действующих лиц наибольшее внимание привлекает герой, которого называют «ироническим удачником»[3] [4]. Наиболее ярко этот образ представлен Иванушкой-дурачком. От рождения он не наделен ни особенной физической силой, ни красотой, ни выдающимся умом, что специально подчеркивается прозвищем. Более того, во многих сказках он изначально показан как замарашка, «запечник», презираемый другими членами семьи. Иван — младший сын, обычно третий. В начале сказки старшие братья всегда подаются в выгодном свете. В противовес младшему они наделены здравым смыслом и расчетливостью в житейском смысле этого слова. В результате под разными благовидными предлогами братья уклоняются от выполнения своего долга, будь то ночное бодрствование на отцовской могиле или попытка поймать животное, наносящее вред засеянному полю, лугу, саду. В сказке «Сивка-Бурка» только Иван-дурак выполняет последнюю волю отца: три ночи сидит на его могиле, за что и получает чудесного помощника — волшебного коня. С таким помощником можно преодолеть любые препятствия, но следует подчеркнуть, что поступки главного героя лишены корыстного расчета: отправляясь на могилу отца, Иван не помышлял о вознаграждении. К этому надо добавить, что его связь с печью, золой, сажей, т. е. с очагом в отчем доме, отнюдь не случайна. Именно младший сын должен был покоить родительскую старость, так что образ Ивана или Емели на печи имел глубокий символический смысл[5].

Важное место в волшебной сказке принадлежит женским персонажам. Как правило, в сюжете им отводится второстепенная роль, но именно они напрямую связаны с потусторонними силами, что и позволяет героиням оказывать помощь своему жениху или супругу. Даже Баба Яга — типичная представительница враждебных сил — нередко выполняет функцию чудесного помощника. Особняком стоят сказки о падчерицах. Подобные образы не могли возникнуть в фольклоре родового общества. Обычное для мифов сиротство героя указывало на необычность его происхождения. Отголоски этих представлений находим в мотивах одиночества сказочных героев, рожденных чудесным образом и предназначенных для свершения подвигов1. Наложение мифопоэтических художественных формул на реалии позднего времени нашло воплощение в образах чудесных помощников, которые не только принимают участие в судьбе падчерицы (волшебная корова в сказке «Крошечка-Хаврошечка»), но и наказывают ее гонителей («Морозко»).

В сказке воплотился не только исторический, педагогический, но и художественный опыт. Ему каждый сказочник обязан богатством и разнообразием традиционных поэтических формул, которые придают повествованию неповторимый колорит. Устойчивые формулы имеются для однотипных эпизодов, которые встречаются в разных произведениях. Таковы, например, начальные ситуации («инициационные формулы») : «В некотором царстве, некотором государстве жил-был царь»; «Жили-были старик со старухой». Действие всегда протекает в условносказочном времени, ощутить его движение помогает формула: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Любая сказка — объективное повествование от третьего лица, однако это не мешает рассказчику выразить свое отношение к происходящему. Описание ситуаций и действующих лиц, особенно их речевые характеристики, придают повествованию эмоциональную окрашенность. Сказочник подчеркнуто уважительно говорит о супруге Финиста-ясна сокола: «...И пошла в путь-дорогу; шла, шла, третья пара башмаков истоптана, третий посох изломан и последняя просвира изглодана». Совершенно в иной тональности ранее велась речь о старших сестрах героини: «Большие сестры кроят, да обновы себе шьют, да над нею посмеиваются; а она знай отмалчивается...»[6] [7] В сказках, где героем является Иван-дурак, злобно-насмешливые ответы старших братьев характеризуют в первую очередь их самих: «Братья, не я ли тут был? Куда, к черту, тебе быть! Сиди, дурак, на печи да протирай нос-от»[8].

Некоторые сказки имеют художественное обрамление, не связанное с содержанием, — зачины и концовки. Они дают возможность рассказчику привлечь внимание слушателей («Это присказка, не сказка, сказка будет впереди»), а в финале подчеркивают благополучный исход: «И я там был, мед-пиво пил; по усам текло, а в рот не попало». Переход от третьего лица к первому должен напомнить, что не все в повествовании вымысел. Не случайно имеет хождение следующее присловье: «Сказка ложь, да в ней намек, добру молодцу урок».

Сообразно отношению повествователя к тому, о чем идет речь, в сказочном стиле можно выявить фантастико-романическую, нарочито бытовую, шутливо-балагурную манеру изложения. Иронический, балагурный стиль преобладает в животном эпосе и новеллистических сказках1. Последние в системе европейского фольклора считаются самой поздней разновидностью сказок. Она не зафиксирована у народов, живущих в условиях так называемого «традиционного» общества, в то время как животная и волшебная сказка у них есть. Бытовые, или новеллистические, сказки пронизаны юмором, иронией, встречаются и откровенно сатирические произведения: о глупцах, лентяях, скупцах, болтливых и неверных женах.

Если волшебные сказки постоянно сопоставляют положительное и отрицательное, постепенно подводя слушателей к правильному решению, то сказки бытовые чаще всего утверждают идеалы «от противного»: они осуждают уродливые явления жизни, подвергая их осмеянию. Это вовсе не означает, что в бытовых сказках нет вымысла. Некоторые даже трудно отделить от волшебных. Например, в сказке «Два Мороза» два повелителя зимней стихии, старый и молодой, спорят, кто из них сильнее. В конце концов побеждает не более сильный, а более мудрый. Но, в общем-то, сказка не об этом. Чтобы разрешить спор, два Мороза выбрали двух мужиков. Старый без труда заморозил богача, кутавшегося в толстую шубу, а молодой принялся за мужичонку в рваной шубейке и потерпел неудачу: мужичок как начал дрова рубить, так и вовсе шубу скинул[9] [10]. Таким образом, подлинным героем оказался человек-труженик.

К типично бытовым относятся сказки о глупцах, лентяях, неуемных спорщиках, болтунах, упрямцах и т. д. Многие из таких произведений лаконичны по форме, что сближает их с анекдотом. Характерным примером может служить сказка «Три калача и баранка». Съел мужик калач — не наелся, съел второй — не наелся, съел третий — не наелся. Наконец, съел маленькую баранку — и насытился. «Эх, надо было начинать с баранки», — заключил мужик.

Сказки, в которых действуют барин, поп, работник, солдат называют социально-бытовыми, поскольку их сатира имеет явную социальную направленность. В русской традиции представители клира являлись излюбленным объектом критики[11]. По фольклорным мотивам создана известная сказка Пушкина «О попе и работнике его Балде», что давало повод считать великого поэта атеистом. На самом деле антирелигиозность и антиклерикализм — разные вещи. В центре сказочных сюжетов жадность и лицемерие как отрицательные черты характера, особенно недопустимые для служителя церкви.

С XVIII в. популярным героем не только бытовой, но даже волшебной сказки становится бывалый солдат («Каша из топора»). Создание постоянной армии навсегда вырывало рекрутов из прежней жизни, что приравнивалось к переходу в иной мир. Этим можно объяснить появление рекрутских причитаний, несмотря на строгий запрет голосить по живому, существовавший в народном сознании. Неудивительно, что возвращение домой приравнивало солдата к мифологическим героям, побывавшим в потустороннем мире.

Достаточно широкое распространение имели сказки о ловких ворах и удачливых мошенниках. Хотя их проделки не соответствовали нормам морали, они не подвергались осуждению. В. Я. Пропп справедливо отметил, что обман в сказке вызывает даже восхищение как форма выражения превосходства слабого перед сильным. «Поэтому хитрость в сказке не только не осуждается, но героизируется»1. Подобные сюжеты, связанные прежде всего со средневековой культурой, хорошо известны и народной прозе Западной Европы. В русской литературной традиции удачным использованием фольклорного наследия такого рода является творчество Б. Шергина (сказки о Шише).

Особое место занимает подвид, называемый кумулятивной сказкой. Кумулятивная, т. е. цепная, организация сюжета показана ранее в прибаутках. В. Я. Пропп полагал, что в русском повествовательном фольклоре насчитывается около 20 различных типов кумулятивных сказок и встречаются они среди всех разновидностей, но чаще всего — среди сказок о животных и бытовых. Их сюжеты предельно просты. Стремительное нагромождение действий контрастирует с незначительностью события, их породившего. Этот контраст еще усиливается неожиданной концовкой. В основе композиции лежит прием многократного, все нарастающего повторения одних и тех же действий, пока цепь не обрывается («Репка», «Теремок», «Колобок») или же не расплетается в обратном направлении («Петушок подавился»)[12] [13]. Кумулятивные сказки легко запоминаются, поэтому им принадлежит прочное место в раннем детском чтении.

В современном восприятии сказка — беллетризированное повествование, где важную роль играют занимательность сюжета, стройность композиции, образность языка. Ее функция заключается не в передаче конкретной информации (расшифровка архаических формул теперь по силам лишь узкому кругу специалистов), а в утверждении непреходящих нравственных ценностей и в сохранении культурной преемственности.

  • [1] Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1959 ; Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963 ; Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984.
  • [2] Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. В 3 т. М., 1984. Т. 1. С. 11—81.
  • [3] Народные русские сказки ... Т. 1. С. 205—249.
  • [4] Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. Л., 1974. С. 79—130.
  • [5] Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки: Происхождение образа. М., 1958.С. 64—160.
  • [6] Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки: Происхождение образа. С. 161—212.
  • [7] Народные русские сказки ... Т. 1. С. 190—191.
  • [8] Там же. С. 6.
  • [9] Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1984. С. 130—173.
  • [10] Два мороза : русская народная сказка. М., 1972.
  • [11] В собрании А. Н. Афанасьева такие произведения составили раздел «Народные русские сказки не для печати» // Народные русские сказки ... Т. 1. С. 290—344.
  • [12] Пропп В. Я. Русская сказка. С. 188.
  • [13] Там же. С. 294—298.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>