Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Несказочная проза

По мнению В. Я. Проппа, в действительность излагаемых сказкой событий не верят[1]. В отечественной науке эта точка зрения имеет большое число сторонников, однако ее разделяют далеко не все. К числу убежденных оппонентов принадлежит В. П. Аникин[2]. С ним солидарен

Н. В. Новиков, полагающий, что в прошлом существовала безусловная вера в сказку и ее героев1. Однако такой подход представляется несколько односторонним, поскольку разрушает границы между сказкой и несказочной прозой. При классификации повествовательного фольклора именно установка на вымысел либо на достоверность служит жанровым индикатором. Наличие той или иной установки диктует выбор соответствующих приемов и средств. Главной особенностью сказки является то, что события разворачиваются во внеисторическом времени, поэтому немыслимо, чтобы сказитель включил себя в фабулу произведения в качестве действующего лица. Несказочная проза, напротив, активно использует рассказ от первого лица, как и ссылки на источник информации. Особую убедительность повествованию придают локализация и хронологическая приуроченность событий. Правдоподобие — главный отличительный признак таких рассказов.

В свете вышеизложенного заслуживает внимания концепция М. И. Стеблина-Каменского, разработанная на скандинавском материале и, возможно, поэтому не получившая отклика среди славистов. Ученый говорил о существовании в сознании современного человека «двух форм правды»: одна находит выражение в науке, другая — в художественном творчестве. Однако человек не только древности, но и Средневековья не осознавал этих двух «правд». Для него существовала воплощенная в слове особая форма психической деятельности, которую М. И. Стеблин-Каменский назвал «синтетической, или синкретической правдой». Данная теория находит поддержку в многочисленных трудах, посвященных ранним формам сознания. В наши дни пережитки такого восприятия реальности достаточно широко представлены на бытовом уровне: в передаче разговоров, рассказах очевидцев, особенно в пересказах сновидений. Для понимания специфики фольклорной культуры ценным представляется вывод о том, что по мере приближения повествования ко времени, в котором живет рассказчик, увеличивается доля историчности в «синтетической правде»[3] [4].

Несказочная проза включает разнообразные жанры — предания, легенды, бывальщины, сказы, былички. На протяжении длительного времени они анализировались преимущественно как вспомогательный этнографический материал. Между тем многие жанры несказочной прозы и сегодня остаются живым явлением народной культуры, обладающим ярко выраженной региональной спецификой. Исторические и топонимические предания тесно связаны с конкретными реалиями: лицами и событиями, географическими объектами и их названиями[5].

Не следует забывать, что этническая традиция изначально существовала как множество локальных вариантов и версий, сближавшихся в процессе этнической консолидации. Например, такой факт национальной истории, как подвиг Ивана Сусанина, по-разному вписан в общерусский культурный фонд и в фольклорный репертуар его «малой родины». В поддержании связей между поколениями могут сыграть свою роль и переходные формы, например семейные воспоминания. Опыт показывает, что многократное воспроизведение способствует художественной шлифовке текста, который приобретает черты поэтической образности.

Легендами в фольклористике называются рассказы религиозного содержания, а также сюжеты социально-утопического характера (о «золотом веке», о будущих народных освободителях и т. д.).

Былички, или рассказы о нечистой силе, имеющие в основе древние мифологические сказания, обычно классифицируются по действующим лицам1. Среди представителей низшей демонологии встречаем персонифицированных духов природы (водяного, лешего, кикимору) и обитателей крестьянской усадьбы (домового, овинника, банника).

До недавнего времени господствовало мнение о быличке как о жанре, полностью принадлежащем прошлому. Вопрос о возможности его трансформации даже не ставился. Между тем собирательская работа последних лет показала, что рассказы о нечистой силе, о потаенных кладах, об оживших мертвецах, о неприкаянных душах бытуют и в наши дни. Некоторые авторы не без основания соотносят с былинками рассказы о встречах с инопланетянами[6] [7]. Перечисленные сюжеты известны репертуару всех возрастных групп. Встречаются они и в детском обиходе. Детский быт имеет собственное, закрытое от взрослых, сакральное пространство, куда входят тайники, страшные и загадочные места. К их числу относятся сараи, подвалы, чердаки, свалки и пр. Посещение таких мест всегда связано с нарушением запрета; психологически оно обосновано стремлением к самоутверждению.

Жанр так называемых «страшных рассказов» в детском репертуаре привлек серьезное внимание ученых лишь в последней трети XX в. Для обозначения жанра М. В. Осориной предложен термин «страшилки» (по аналогии со считалками, дразнилками и пр.). Название функционально обусловлено: «...Их основным назначением всегда было стремление напугать слушателей»[8]. Специфической особенностью страшилок является то, что, во-первых, они всегда исполняются в темноте или в укромном уголке и, во-вторых, рассказываются в группе, а не при парном общении. По мнению психологов, именно в коллективе, при эмоциональной поддержке других детей можно изжить свои страхи и получить своеобразное наслаждение, своего рода «катарсис»1.

Главным действующим лицом страшилок всегда является ребенок. Завязкой действия, как и в сказке, обычно служит нарушение запрета. Рассказ нередко заканчивается гибелью героя. Причиной смерти являются действия вредоносных существ (мертвецов, вампиров, бандитов) или предметов («красная рука», «черный гроб», «белое покрывало с черными крестами»). Интересно, что в произведениях советского времени в качестве помощника и спасителя выступал милиционер. Таким образом, современные страшилки представляют собой сплав сказочных и мифологических мотивов, в который включены бытовые и социокультурные элементы жизни современного города[9] [10].

Надо признать, что «страх и ужас» обладают определенной привлекательностью, почему и становятся объектом творчества, в том числе поэтического. С этих позиций полезно обращение к опыту предшествующих поколений. По-видимому, при познании секретного мира детей не могут утратить актуальности хрестоматийные «Бежин луг» И. С. Тургенева и «В дурном обществе» («Дети подземелья») В. Г. Короленко.

  • [1] Там же. С. 36—40.
  • [2] Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1984. С. 6—9.
  • [3] Новиков Н. В. Образы восточнославянской волшебной сказки. С. 20.
  • [4] Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. Становление скандинавской литературы. Л.:Наука, 1984. С. 21—37.
  • [5] Соколова В. К. Русские исторические предания. М., 1970 ; Криничная Н. А. Русская народная историческая проза: вопросы генезиса и структуры. Л., 1987 ; Криничная Н. А. Персонажи преданий: становление и эволюция образа. Л., 1988 ; Чистов К. В. Социально-утопические легенды. Л., 1974.
  • [6] Померанцева Э. В. Мифологические персонажи русского фольклора. М., 1974 ; Лев-киевская Е. Мифы русского народа. М., 2002.
  • [7] Санаров В. И. НЛО и энлонавты в свете фольклористики // Сов. этнография. 1979.№ 2. С. 154.
  • [8] Гречина О. М., Осорина М. В. Современная фольклорная проза детей // Русскийфольклор. Л., 1981. Вып. 20. С. 96.
  • [9] Гречина О. М., Осорина М. В. Современная фольклорная проза детей. С. 96—97.
  • [10] Там же. С. 99—102.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>