Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

Литературная сказка Серебряного века

Рубеж XIX—XX вв. стал временем расцвета литературной сказки в России. Это обусловлено необычайным интересом русских писателей и поэтов к области подсознательного, миру фантазии, мифологическим и фольклорным истокам национальной культуры. Поиск новых форм, прорыв к высшим проявлениям человеческого духа, стремление преодолеть утилитарную роль литературы и искусства породили интерес к тому «чего нет на свете» (3. Гиппиус). Сказки писали многие, независимо от философских воззрений и эстетических позиций, — Ф. Сологуб, Н. Рерих, М. Кузмин, 3. Гиппиус, Л. Андреев, М. Горький, А. Ремизов, С. Соловьев и др. Миф и символ становятся для них основой «творимой легенды», тем универсальным ключом, шифром, с помощью которого хотели постичь глубинную сущность прошлого и настоящего, предугадать будущее. «Мы идем тропой символа к мифу. Большое искусство — искусство мифотворческое»[1], — писал Вячеслав Иванов. Символ и миф позволяют увидеть «переживания забытого и утерянного достояния народной души», а, значит, прикоснуться к истокам мудрости, проникнуть в суть эстетического и этического идеала. Литературная сказка притягательна чудом, тайной, чарой. Одна из популярных детских писательниц начала века даже псевдоним себе выбирает — Чарская. В творчестве писателей-модернистов разрушается жанровая строгость. Сказкой называется и мифопоэтическая фантазия, и романтическая новелла, и философская легенда, и притча. Разумеется, отнюдь не каждая из сказок того времени предназначалась детям, большую часть из них можно назвать «сказками для взрослых». И все-таки наследие некоторых замечательных писателей не только интересно детям, но может стать для них настоящим открытием неповторимого волшебного мира.

А. М. Ремизов {1877—1957')

Мифопоэтические сборники Алексея Михайловича Ремизова «Посолонь» (1906) и «К Морю-Океану» (1907) проникнуты народным духом и мифологизмом. «Посолонь» начинается с традиционного для фольклора зачина, присказки, обращенной на сон грядущий к засыпающей маленькой дочке Наташе: «Уйдем мы отсюда, уйдем навсегда» в сказочный мир, «в лес дремучий по камушкам Мальчика с пальчика». В необыкновенном мире Ремизова причудливо соединились детские игры, игрушки, обряды, поверья и преданья русского народа, сказки и апокрифы, переплетенные, слившиеся с живыми, яркими, сочными картинами родной природы. От весны красной к зиме лютой движется повествователь «как солнце ходит», «посолонь». Каждая зарисовка наполняется особенным смыслом, соком, жизнью. Мифологическая обработка игр, обрядов, примет делает рассказ поэтичнее. Каждое время года приносит радости и печали, искрится красками, пугает неведомым, напоминает о былом. «В сказках... бьет ключом из недр земли стихия жизни, все одушевляется и олицетворяется, приобретает качества самодвижения и саморазвития», — отмечал писатель в автобиографической книге «Подстриженными глазами».

Веют и греют тихие сказки...

Полночь крадется.

Темная темь залегла по путям и дорогам.

Где-то в трубе и за печкой

Ветер ворчливый мурлычет.

«Посолонь»1

«Стихия жизни» проявляется в образном строе сказок, в неповторимом колорите каждого времени года, в языке и ритмической организации повествования. Весна — красна. Чем? Зелеными листьями, цветами, называемыми на старинный лад «красками, красочками», ясным солнышком, все новыми и новыми играми детворы, радующейся теплу, свету, солнцу, красоте Божьего мира. «Красочки», «Кошки-мышки», «Гуси-лебеди», «Кострома» — не просто описания игр с их правилами и порядком, а поэтичные сказки с живыми героями: резвящимися бе- сенятами, белокрылым ангелом, Котом-Котонаем с Котофеевной и задорными мышами и ласковой забавницей Костромой. Ремизов дает подробные научные пояснения многим образам своей книги, ссылаясь на серьезные этнографические, фольклорные и лингвистические источники. И все-таки его герои самобытны; игра, обряд, миф — отправные точки для полета фантазии, олицетворения и оживления канонических героев.

В словаре В. Даля читаем: «Кострома — чучело из соломы и рогожи при встрече страдных работ, прощаясь с хороводами (на всехсвятской, в воскресенье перед петровым постом, в русальное заговенье) хоронят Кострому, топят в речке или озере ...», «Игра, где Кострома умирает, ее хоронят, она оживает и ловит игроков»[2] [3]. У Е. В. Аничкова: «Миф о Костроме-матери вышел из олицетворения хлебного зерна: зерно, похороненное в землю, оживает на воле в виде колоса»1.

У Ремизова Кострома — занятное существо со своими повадками, причудами, внешностью: «Идет она по талым болотцам, по вспаханным полям да где-нибудь на зеленой лужайке и заляжет, лежит-валя- ется, брюшко себе лапкой почесывает, брюшко у Костромы мяконь- кое, переливается». «Любит Кострома попраздновать, блинков поесть да кисельку клюквенного со сливочками да пеночками...» «Еще любит Кострома с малыми ребятками повозиться, поваландаться. <... > Знает она про то, что в колыбельках деется, и кто грудь сосет, и кто молочко хлебает, зовет каждое дите по имени и всех отличить может. И все от мала до велика величают Кострому песенкой» («Посолонь»).

Интересно, что у Ремизова, как и в русском фольклоре, тесно переплетаются языческие и православные мотивы. Поэтому белый монашек с зеленой веткой — символ солнца, света и Благовещенья, а весеннее небо — «церковь хлебная, калачом заперта, блином затворена». Описания природы тоже даны в традициях народного творчества — на первом месте действие, эпитеты постоянные. Сказочность, фантастичность пейзажу придают олицетворения и густонаселенность мира природы мифическими существами.

«Размыла речка пески, подмыла берега, поплыла к орешенью и ушла назад в берега. Расцвела яблонька в белый цвет, поблекли цветы, опадал цвет. Из зари в зарю перекатилось солнышко, повеяли нежные ветры, пробудили поле». «Возныла черная туча, покрыла небо». «Вылезли на берег водяники, поснимали с себя тину, сели на колоды и поплыли» («Посолонь»).

Игры у ребят связаны с игрушками. В книге Ремизова игрушки народные. «Весну-красну» замыкает глава «У лисы бал» — название деревянной игрушки-потешки. Описывается она ритмической прозой, очень похожей на считалочку. По комментариям писателя можно понять, что читать его «Посолонь» необходимо вслух. Он дает даже рекомендации, как читать тот или другой отрывок. В этом тоже есть некий ориентир на народное творчество, которое было устным.

«Отшумела весна-красна. Наигрались ребятишки в весенние подвижные игры, покумились, отправили венки по воде, наступило лето». Лето у писателя тоже названо красным. По словарю Даля: «Красный: о доброте, красоте; красивый, прекрасный, превосходный, лучший. Красная пора, житье, раздолье, избыток, довольство»[4] [5].

Весенние игры (например, «Калечна-Малечна») сменяются описаниями совсем не детских занятий-обрядов (завивание бороды Велесу, опахивание), праздников — Купальской ночи, Воробьиной ночи. Перед читателем предстают самые разные герои народных поверий и легенд. Вроде бы обыкновенные картины летнего леса, поля, реки, озера приобретают фантастический вид, пугают и притягивают одновременно. Даже знакомая с детства желтая или белая кувшинка (со смешным названием кубышка) оказывается сказочной одолень-травой и служит приворотным зельем. И сирень уже не просто сирень, а рай-дерево.

А как таинственны и страшны летние ночи! Какая только нечисть и нежить не появляется в самых разных местах, угрожая человеку. Неспокойно чувствуют себя и мертвецы, называемые навы, навъе. «Нежить — все, что не живет человеком, что живет без души и без плоти, но в виде человека: домовой, полевой, водяной, леший, русалка, кикимора. Нежить — особый разряд духов, это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не приведения, не мара и не морока, не чертовщина и не дьявол. По выражению крестьян, нежить не живет и не умирает. Есть поверье, что нежить есть поверженное Архангелом Михаилом воинство сатанино. У нежити своего обличья нет. Она ходит в личинах. Всякая нежить бессловесна»[6]. Мифические персонажи не только существуют в книге Ремизова рядом с обычными людьми — крестьянскими девушками, ребятишками, деревенским колдуном Пахомом и его дочерью Джуркой, якобы оборачивающейся то галочкой, то перепелкой, но описаны так детально, что можно поверить в их достоверность. «На петушке ворот, крутя курносым носом, с ужимкою крещенской маски, затейливо Кикимора уселась и чистит бережно свое копытце» («Посолонь»).

Сказки и бывальщины, обряды и плачи — все переплелось и слилось, составив прекрасный и ужасный, притягательный и пугающий мир прозы писателя. Каждая фраза многозначна и многомерна. Кажется, чтобы понять, нужно комментарий прочитать и с первоисточниками познакомиться. Но и без всякого пояснения читать интересно, как будто и правда ведет за собой писатель по фантастическому миру и обо всем рассказывает затейливо и красиво, так что хочется слушать еще и еще.

Во второй части «Посолони» есть рассказ и вполне реалистического содержания — как малыш-озорник Петька вместе со своей старенькой бабушкой отправляется на богомолье. Характеры обоих героев нарисованы точно, убедительно, разговорным народным языком, будто сама бабушка (или кто-то из ее знакомых) рассказывает о том, что было. Замечателен и внутренний монолог мальчика, переполненного впечатлениями от увиденного и услышанного. В нем тоже психологическая достоверность и абрис характера ребенка. «Всю дорогу помалкивал Петька, крепкую думу думал: поступить бы ему в разбойники, как тот святой, о котором странник-старичок рассказывал, грех принять на душу, а потом к Богу обратиться — в монастырь уйти.

“В монастыре хорошо, — мечтал Петька, — ризы-то какие золотые, и всякий Божий день лазай на колокольню, никто тебе уши не надерет, и мощи смотрел бы. Монаху все можно, монах долгогривый”. Бабушка охала, творила молитву» («Посолонь»).

Снова Петька и его бабушка появляются в рассказе «Змей» следующей части «Осень темная». Внешний план рассказа таков: курьезная история о том, как мальчонка напугал бабушку чуть ли не до смерти, хотя побуждения и мечты у него были самые добрые и возвышенные. Конфликт построен на традиционной для комедии ситуации непонимания из-за разных взглядов на один и тот же предмет, что-то вроде комедии ошибок. Осень — время рубить капусту на зиму. Любящий внук самое по его вкусу лакомое — кочерыжки — тайно прячет в бабушкин сундучок со всем, к смерти приготовленным: «На том свете бабушке пригодятся, сковородку-то лизать не больно вкусно». Старушка, обнаружив их черными, гниющими, видит в этом дьявольское наваждение и искушение. Внук уже занят другой мечтой — взлететь в небо: запуск воздушного змея пробудил его фантазию. Он решает лететь, как змей: обмазывается вместо клея бабушкиным калиновым тестом, прилепляет дранки, мочальный хвост; влезает на бузину, чтобы лететь удобнее и... пикирует прямо на старую, которая приняла его за нечистого: «Пала я тогда замертво, — рассказывала после бабушка, — и потоптал меня Змий лютый о семи голов ужасных и так всю оцарапал кочерыжкой острой с когтем и опачкал всю, ровно тестом, липким чем-то, а вкус — мед липовый» («Посолонь»). Смешной случай. А за ним — вечная мечта человека о небе, о полете, ведь Петька своего замысла не забыл. Еще этот рассказ о любви. Бабушка для Петьки всех ближе и дороже. В этой любви не только крепость семьи, связь поколений, но и залог нравственного здоровья нации, ее силы, основы.

Все части «Посолони» тщательно выверены автором, какую бы форму он им ни придал: обряда, плача, сказки. Активно используется народно-поэтическая речь, звуковые и ритмические приемы, разнообразные аллитерации и ассонансы: «А ветер шумел и бесился, свистел свистень, сек тучи, стрекал звезду о звезду, заволакивал темно, гнул угрюмо, уныло пустой сад, как сухую былину, и колотил прутья о прутья» («Посолонь»), Так и представляется холодная, ненастная, темная ночь. В такую погоду самое невероятное и страшное может случиться: мертвый жених увозит царевну в мрачное свое жилище — могилу. Здесь реминисценции уже не только фольклорные, но и литературные: баллада Жуковского «Людмила» и ее немецкая сестра — «Ленора».

Мир сказок, легенд, баллад связан с миром детства, где все возможно, где самые невероятные чудеса и приключения принимаются за действительность. В мир детства — с любимыми лакомствами и игрушками, небольшим, но таким теплым, в мельчайших подробностях знакомым пространством — погружается читатель в предпоследней главке «Зайка». Героиня — то ли игрушка, то ли зверушка, а больше всего маленькая девочка, всеми любимая и оберегаемая, но уже с проявляющимся характером — смелая, самоотверженная и добрая. Вообще, книга Ремизова пропитана добротой. Не умилением взрослого перед ребенком, а именно бесконечной добротой. Многоплановость «Посолони» дает простор читательской фантазии и повод для размышлений и большим, и маленьким. Даже «Медвежья колыбельная», завершающая книгу и будто бы приснившаяся писателю, не случайна. Она органично завершает композицию от присказки и сказок перед сном к последней, самой короткой колыбельной. Почему же она медвежья? Думается, такое название тесно соединяется с замыслом, с самыми задушевными мыслями автора: все в этом мире едино и вечно — звери и люди, правда и вымысел, прошлое и настоящее. Все соединяется, сливается, переливается и пульсирует жизнью — ив этом единстве самая сокровенная тайна бытия, истории, культуры.

Вторая мифопоэтическая сказка Ремизова — «К Морю-Океану» — в какой-то мере является продолжением «Посолони». Правда, строится она по сказочным канонам путешествия. Герои сказки — Лейла и Ала- лей. Благозвучие их имен сразу привлекает внимание. Лейла, дочь горностая, в пояснении автора «имя арабское, означает ночь». Внешность у героини, однако, самая русская — золотые кудряшки, голубые глаза. И называет ее герой ласково: «Ты моя сестрица Аленушка». Имя Ала- лей значит Алексей, «так оно прозвучало в устах двухлетней русской девочки». Мышиными норами и змеиными тропами идут маленькие герои к Морю-Океану, к простору, воле и красоте. Много времени они затратили (снова «круглый год»), много препятствий преодолели и приключений пережили. И вроде бы похож мир этой «поэмы», как ее называет Ремизов, на мир «Посолони», да только яснее и яснее проявляется самая главная авторская мысль. Как у Блока — «это все о России». В конце книги мысль о судьбе Родины, о ее будущем, о ее детях принимает форму поэтической патетической молитвы, где звучат отголоски не только мифов, плачей, песен русских, но и великолепного «Слова о полку Игореве» и гоголевского монолога о Руси.

«Мать пресвятая, позволь положить тебе требу, вот хлебы, и сыры, и мед, — не за себя мы просим, за нашу Русскую землю.

Мать пресвятая, принеси в колыбель ребятам хорошие сны, — они с колыбели хиреют, кожа да кости, галчата, и кому они нужны уродцы? А ты постели им дорогу золотыми камнями, сделай так, чтобы век была с ними да не с кудластой рваной Обидой. А с красавицей Долей, измени наш жалкий удел в счастливый <...>.

Вещая лебедь, плещущая крыльями у синего моря, мать земли — матерь земля! Ты читаешь волховную книгу, попроси творца мира, сидящего на облаках Солнце-Всеведа, он мечет семена на землю, и земля зачинает, и мир весь родится, — попроси за нас, за нашу Русскую землю, чтобы Русь не погибла» («К Морю-Океану»).

Сказки Ремизова — оригинальная страница русской литературы и культуры начала XX в. Идеи добра, любви, веры в лучшее будущее России, наполняющие эти сказки, остаются актуальными и в наши дни.

  • [1] Иванов В. И. Родное и вселенское. М., 1994. С. 157.
  • [2] Ремизов А. М. Посолонь // Сказка Серебряного века. М., 1994. С. 13.
  • [3] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М., 1955. Т. II.С. 176.
  • [4] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II. С. 176.
  • [5] Там же. Т. II. С. 187.
  • [6] Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. И. С. 518.
 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>