Полная версия

Главная arrow Педагогика arrow Детская литература

  • Увеличить шрифт
  • Уменьшить шрифт


<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>

О юморе в детской литературе

Попробуйте понаблюдать, что вызывает смех ребенка, когда он читает книгу, сидит в кино, смотрит телевизор, слушает рассказ взрослого, и вы убедитесь, что объекты смеха и оттенки его окажутся самыми разными. При чтении «Тимура и его команды» — это насмешка над дружками Квакина, запертыми в сарай, или улыбка сочувствия Коле Колокольчикову, которому приходится выслушивать наставления деда, починяющего часы. Иногда это торжествующий смех победителя, когда ребята слушают рассказы о войне и революции и воображают себя на коне в развевающейся бурке или храбрыми разведчиками в тылу врага. Но иногда это бездумный смех над тем, кто слаб и беспомощен, и обидный хохот над неловкостью товарища.

Можно, конечно, возразить, что не стоит задумываться над объектом смеха, прикрывшись известной фразой «смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно». Можно сказать, что нет ничего более капризного и летучего, чем смех: неосторожное слово, неудачная интонация — и улыбка исчезла.

Так нужно ли говорить о том, что ее вызывает? Нужно! Хотя бы потому, что общая улыбка взрослого и ребенка помогает найти им общий язык и сгладить неизбежную грань, отделяющую два разных возраста. Хотя бы потому, что улыбка ребенка часто возникает непроизвольно; смех «схватывает» маленького человека помимо его желания, просто от полноты восприятия жизни, от радости физического существования.

В рассказе В. Драгунского «Что я люблю» очень точно отмечены две детали, связанные с возникновением и побудительными причинами детского смеха. «Я люблю посмеяться... — говорит Дениска. — Иногда мне нисколько не хочется смеяться, но я себя заставляю, выдавливаю из себя смех, — смотришь, через пять минут и вправду становится смешно, и я прямо кисну от смеха».

Неожиданное, на первый взгляд, соединение разнотипных понятий: «люблю посмеяться» и «выдавливаю из себя смех» — свидетельство первых шагов разума к контролю за тем, что делает начинающийся человек, как реагирует он на громадное неизведанное — на жизнь.

«Люблю, когда бабушка кричит про лягушонка: “Уберите эту гадость!” — и убегает из комнаты. — Тогда я помираю от смеха».

Безобидная шутка — напугать бабушку лягушонком. Смешно! Кто не делал чего-нибудь подобного в детстве? Но это говорит уже не о возникновении смеха, а о побудительной причине и объекте его. Разум пока еще почти всеяден и готов принять любой объект смеха, потому что смеяться приятно. Любой объект? Нет! Каждый, наверное, потревожив собственный опыт, может вспомнить о появлении дифференциации, расширении горизонта смешного, когда перестает смешить только чья-то неловкость, нелепая внешность, необычный рисунок, упавший человек, разбитая чашка. Происходит то, о чем пишет одна из студенток филологического факультета, вспоминая свое детство. Один очень резвый мальчик, с которым она была дружна, подшутил над другим, слабым, толкнув его навзничь в озеро.

«Тот, смешно расставив руки, упал в воду, но не заплакал, а вылез из воды и сел поодаль. Все ребята растерялись, а потом стали громко смеяться. Мне не стало смешно от Витькиных фокусов. Я подбежала к нему и закричала: “И совсем не смешно! Ты, Витька, фашист!”» Ребенок почувствовал нарушение гармонии жизни и возмутился несправедливостью.

Над чем смеются наши дети! — это совсем не так просто и безобидно. Это в конечном счете вопрос о нравственном идеале человека и общества, в котором он живет. Много говорят и пишут сейчас об эпидемии «черного юмора», распространившейся по всему миру. Сегодня и в России издают журналы, весело рекламирующие «черный ад детского ужаса», «милые детские забавы» в виде игрушек — оборотней, душителей, форм, по которым можно вылепить труп матери, дедушки и т. п. Не случайно время от времени возникает разговор о соприкосновении юмора и героики, юмора и трагического, юмора и психологического, юмора и лирического.

Восприятие юмористического детьми неодинаково. Ребятам младшего возраста, например, обычно ближе ситуативный юмор, а из речевого — юмор перевертышей. Им менее понятен юмор, основанный на нарушении логики или связанный с бытовыми подробностями.

Конечно, невозможно ставить какие-то ограничительные знаки — от сих и до сих — в понимании юмора детьми даже одного возраста.

И все-таки есть общее, на что опираются писатели, исследующие юмористическое начало: например, перспектива перехода от конкретности детского мышления к отвлеченному представлению, соединение синтезирующего и аналитического в восприятии жизни.

Вспомним один из эпизодов повести Н. Носова «Витя Малеев в школе и дома», когда Витя и Костя получили двойки в четверти. Оба огорчены, и Костя Шишкин делится с другом своим решением: «А я не буду перед праздником показывать двойку, — сказал Шишкин, — зачем я буду маме праздник портить. — Но после праздника ведь все равно придется показывать, — говорю я. — Ну, что же, после праздника, а на праздник все веселые, а я покажу двойку, все будут скучные. Нет, пусть лучше все веселые будут, зачем я буду огорчать маму напрасно! Я люблю маму».

Этот диалог не просто разоблачает маленькую хитрость Кости. Он важен потому, что воспитывает отвращение к малейшему проявлению ханжества и лицемерия, убивая его в самом зародыше. Читателю- ребенку понятно, что дело не в любви к матери, а в попытке избежать неприятностей дома, и автор вскрывает всю неприглядность этой даже почти неосознанной спекуляции на чувствах к матери, на чисто внешнем проявлении заботы о ней. Носов умеет передать юмор различных ситуаций, не уходя от реальности, оживляя ее своим остроумием, пониманием природы ребяческого мышления, его конкретности и своеобразной логики. За внешней оболочкой диалога угадывается его подтекст, потому что писатель никогда не ставит проблему прямолинейно, в лоб. Учитывая особенности возрастного восприятия юмора, писатели 1950—1960-х гг. разрабатывали юмористические формы изображения персонажей. Юмор часто выступает как сюжетно-композиционное средство, чтобы подчеркнуть сущность характера. Усиливается полифония юмора в произведениях, рассчитанных на младший возраст.

Очень своеобразный юмористический персонаж объединяет различные истории в книге А. Раскина «Как папа был маленьким». Прежде всего он интересен для читателя тем, что позволяет сгладить возрастное неравенство старшего и младшего поколений и представить ребенку отца близким по возрасту. Кроме того, герой книги совершает множество поступков, не вызывающих одобрения. Совершает же их часто из самых лучших побуждений, из естественного ребячьего желания пережить все самому, убедиться на собственном опыте в слышанном. Когда собака укусила маленького папу, его спросили: «Мальчик, ты ее дразнил!» — он сказал: «Нет... — я ее укрощал!» А для себя сделал вывод: «Теперь я вижу, что она не выносит человеческого взгляда» (рассказ «Как папа укрощал собачку»). Юмористическая тональность этого рассказа основана на противоречии логических построений маленького папы с реальным развитием событий.

В центре многих рассказов детских писателей 1950—1960-х гг. оказывается интересный мальчишеский характер из числа тех, кого называют фантазерами. Поэтому мальчишки Н. Носова, Ю. Сотника,

В. Драгунского, А. Раскина не укладываются в добродетельные рамки пай-мальчиков, поэтому на долю их выпадают не только заманчивые приключения, но и многочисленные неприятности.

Писатели заглядывают далеко в будущее своих героев, поэтому знакомят их с жизненной правдой, не приукрашивая ее. В этом отношении очень характерны произведения М. Бременера, Р. Погодина, В. Желез- никова, В. Киселева, рассказывающие о ребятах среднего школьного возраста, о первой любви, о новом осознании взрослого мира. В рассказе Р. Погодина «Мы сказали клятву» юмористический диалог, сопровождаемый кратким авторским комментарием, выявляет настоящее в первой мальчишеской любви. Когда кто-то нацарапал на стене гвоздем: «Валерка и Рэмка + Катя = любовь», между Валеркой и Рэмкой произошел следующий разговор:

«— Как это люди сразу обо всем узнают!

— Чего узнают! — вскипел Рэмка. — Надо уничтожить это быстрее, пока никто не видел.

Рэмка притащил со двора увесистую кирпичину, но Валерка остановил его.

  • — Чувства не нужно скрывать, — сказал он. — Это набрасывает на них тень.
  • — Какую еще тень!
  • — Ну, тень — и все. — Валерка был на семь месяцев старше Рэм- ки. Возраст давал ему преимущество в дружбе. — Надо быть выше. — Он вытянул шею, печально закатил глаза и уселся на подоконник».

Высокопарный стиль Валеркиных реплик и лексически сниженные конкретные вопросы Рэмки, противопоставление расслабленной позы и томных жестов старшего из друзей энергичным поступкам и порывистым движениям младшего рождает юмор и позволяет проникнуть глубоко в характер каждого. Юмор затрагивает и взаимоотношения между двумя подростками: небольшое различие в возрасте утверждает авторитет старшего в решении вопросов, требующих недетской осведомленности. Эта особенность подмечена и другими писателями; достаточно вспомнить иронический портрет Гришки Мигунова, созданный Бременером в рассказе «Тебе посвящается». Этот парень, который был старше других в классе, постарался приобрести «чисто мужские привычки» и «мужские переживания»: «Например, в течение последних недель Гришка бросил курить. С искаженным мукой лицом он сосал на переменах пустой мундштук, и все это видели. А по вечерам — о чем тоже знали все — он два раза в неделю навещал старушку, которую сбил, мчась на мотороллере».

Иронический портрет героя Бременера не так безобиден, как у Р. Погодина. Механические действия, никчемные по своему существу, стремление к рекламированию своих добрых дел... Так юмористическое переплетается с сатирическим началом.

Юмор в произведениях детских писателей проявляется в зависимости от индивидуальности каждого. Но в целом он гуманистичен, соприкасается с серьезными жизненными вопросами и развивает активное мировосприятие.

 
<<   СОДЕРЖАНИЕ ПОСМОТРЕТЬ ОРИГИНАЛ   >>